Но рабом я хозяину лампы служу.
Повелевай мною, о госпожа! Повелевай мною!
Но дорогая матушка Аладдина имела еще меньший опыт общения с джиннами, чем ее сын. Поэтому она застыла на месте, широко раскрыв глаза, а язык ее, казалось, увеличился в размерах и целиком заполнил рот, и она не могла говорить. Но это продолжалось недолго, ибо вскоре мать Аладдина упала в глубокий обморок.
Аладдин, однако, стоял неподалеку, когда это случилось, и он быстро шагнул вперед и выхватил лампу из слабеющих пальцев матушки. Если этот дух в деле так же хорош, как тот здоровенный темнокожий тип в пещере, то теперь всякое пожелание Аладдина будет исполнено.
— О раб лампы, — сказал он тогда, — я голоден, и мне нужна еда для меня и для моей матушки.
— Будет исполнено, — ответил золотой джинн и протянул ему серебряный поднос.
А на подносе том стояла дюжина золотых блюд, а на каждом блюде — разная диковинная еда, подогретая и приправленная специями как положено. А позади этих блюд лежала дюжина хлебов белее белого, и на них были изображены люди, и звери, и сценки из древней истории. А в самом конце этого громадного подноса стояли две фляги с чудесным белым вином, благоухавшим так, что Аладдин не сомневался, что вино это высочайшего качества, и два больших кубка, причем и фляги, и кубки были из чеканного золота и украшены драгоценными камнями, некрупными, но подобранными со вкусом.
Парень был очень рад такому подношению и велел джинну поставить все это перед ним и его все еще лежащей без чувств матушкой. Золотой дух так и сделал, после чего тихонько исчез, как и подобает хорошему официанту.
Множество благоуханных ароматов быстро привело матушку в чувство, и она открыла глаза и увидела перед собою целое пиршество.
— Сбылись наши самые сокровенные мечты, — сказала она в изумлении, — ибо никогда не видела я подобных яств. Но как случилось, что мы вкушаем такие замечательные кушанья, да еще с самой лучшей столовой посуды?
Тут юноша помедлил немного, ибо помнил он, как испугалась его мать одного вида джинна, и опасался, что если родительница его заподозрит, будто этот пир происходит из волшебного источника, то может отказаться от еды, хоть та и выглядит безопасной и питательной во всех отношениях. И все же, как и все послушные дети, он не хотел явно врать женщине. Поэтому он решил, что надо найти компромисс.
— Похоже, это последний дар человека, называвшего себя моим дядей, — сказал Аладдин, произнеся наконец некое подобие правды.
Но его матери такое объяснение понравилось, казалось, не многим больше, чем могло бы понравиться то, что произошло на самом деле.
— Этого подлого негодяя? — вскричала она. — Мы должны наплевать в его еду и выбросить ее на улицу собакам!
Это была не совсем та реакция, которой ожидал от нее парень. Но прекрасная пища, стоявшая перед ними, плюс явно голодное выражение на заострившемся и изможденном лице матери давали ему надежду, что его доводы убедят ее.
— Разве не лучшей местью ему стало бы, — сказал он тогда, — если бы мы ели эти прекрасные яства, без конца понося гнусное имя мага?
Мать его снова посмотрела на роскошные блюда и решила, что впрямь лучшей местью будет съесть все это. И вдвоем они стали пировать, и ели так долго, что утренняя трапеза перешла в вечернюю.
Наконец, когда они решительно не в силах были съесть больше ни кусочка, то отодвинули от себя блюда, и матушка Аладдина убрала то, что они не доели, на завтра и заперла дорогую столовую утварь в буфет, чтобы ее не украли.
И теперь, поев так славно, Аладдин подумал, что, пожалуй, куда лучше подождать следующего дня с поисками своего пути в жизни.
Но матушка не намерена была позволить своему сыну насладиться отдыхом, столь им заслуженным.
— Самое время нам поговорить, — сказала она таким тоном, какой все дети боятся услышать от своих матерей. — Скажи мне правду, откуда все-таки взялась эта еда? — Она погрозила пальцем у парня перед но сом, чтобы придать весомости своим словам. — И помни, мать всегда заметит обман!
Тут Аладдин сдался и рассказал матери, что еду добыл золотой джинн, который живет в лампе.
— Не доверяю я этим дьявольским штукам! — воскликнула его мать. — Воистину тебе следовало бы избавиться от лампы и от кольца тоже, ибо они, должно быть, орудия шайтана!
Но сын парировал ее слова, говоря, что эти две вещи и обитающие в них духи не сделали ему ничего, кроме добра, и еще сказал Аладдин, что дух кольца на самом деле спас ему жизнь, когда он мог погибнуть в пещере. И юноша решил сохранить эти предметы, но никогда более не докучать ими матушке.
— Очень неприятно перебивать тебя, — встрял вдруг Ахмед, — но позволь заметить, что ты снова упомянул про волшебное кольцо.
— Да? — с досадой отозвался Аладдин, словно не понимая, какое отношение это имеет к нему. — Кольцо — важная часть моего рассказа.
— По-видимому, куда более важная, чем дворцы! — заметил Гарун, сопя от нетерпения, что было на него вовсе непохоже. — Я вполне уверен, что ты уже достаточно обрисовал картину. Что если нам перейти сразу к дворцовой части истории?
— А мне, как ни странно, больше понравилось про пещеры, — вставил таинственный голос. — Я бы не возражал, если бы вы вернулись к этой теме снова.
— Но кольцо у тебя на пальце! — вновь напомнил Ахмед.
— Да, не сомневаюсь, что в другой момент это могло бы стать более чем подходящей темой для разговора, — согласился Аладдин. — В настоящее же время, думаю, я лучше продолжу свою историю, ибо песчаная буря не будет длиться вечно.
Ахмед открыл было рот, чтобы возразить, но Аладдин уже приступил к рассказу, прежде чем младший из разбойников смог вымолвить хоть слово.
— В дальнейшей части своего повествования я буду краток. На протяжении нескольких последующих дней юноша потихоньку распродавал великолепную посуду, сопутствовавшую волшебным яствам, и таким образом и он, и его матушка имели более чем достаточно еды, что позволило пареньку стать чемпионом района по подбрасыванию ногой фески. Однако он, конечно же, в любой момент мог придумать какой-нибудь великий план на будущее.
Таковы были его мысли, когда он снова услышал голоса трех евнухов.
— Берегитесь, ибо царевна Будур шествует среди вас! — И далее: — Берегитесь, ибо если кто из мужчин бросит взгляд на царевну, то поплатится жизнью! — И так далее, и тому подобное, в основном те же угрозы, которые Аладдин уже слышал в прошлый раз.
Ах, если человек однажды отведал запретного плода, всю жизнь он будет возвращаться к тому дереву. И вот Аладдин вспомнил про случай с евнухами и про тот волнующий миг, когда он мельком увидел самую прекрасную царевну на свете. В тот день он навеки влюбился в нее, но он был так низко, а она так недосягаемо высоко, что каковы были их шансы хотя бы обменяться взглядами, а уж тем более заговорить, или коснуться друг друга, или стать мужем и женой? Это фаталистическое понимание вкупе со всеми обстоятельствами, касающимися двуличности колдуна, опасностей пещеры, чудес кольца и лампы и повседневной необходимости противостоять диктату матери, заставили молодого человека задвинуть мысли о царевне в самую дальнюю извилину мозга.
Но теперь, быть может, у него появилась возможность увидеть ее снова, и дело на этот раз происходило на улице, где стояли торговые прилавки и было на что посмотреть, не то что в прошлый раз.
— Берегитесь! — кричали евнухи. — Ибо сабли наши остры!
«Все же, — подумал парень, — надо найти какое-нибудь укромное местечко, чтобы избежать мечей стражников царевны». Он огляделся, намереваясь спросить торговцев, где он мог бы найти подходящее место, чтобы спрятаться. Но все торговцы, и все их покупатели, и буквально все товары исчезли совершенно.
— Берегитесь! — возвещали евнухи. — Ибо суд наш не ведает пощады!
«Что ж, воистину, — подумал тогда парень, — это исчезновение мне на руку, поскольку теперь я смогу спрятаться где угодно посреди этого уличного торжища, где-нибудь среди хлипких деревянных прилавков и брошенных торговцами потертых ковриков, за которыми не спрятался бы и новорожденный младенец».
— Берегитесь! — взывали евнухи. — Ибо мы уже за углом!
В тот миг Аладдин понял, в чем состоит истинная проблема уличной торговли — вокруг тебя нет ничего, кроме свежего воздуха.
Он обернулся — и там были три евнуха, марширующие по торговой площади, с очень острыми мечами и очень удивленными лицами.
— Вы видите? — спросил один.
— Конечно вижу, — ответил другой.
— Считайте, что в этом мы единодушны, — добавил третий.
Но все мысли о евнухах вылетели у юноши из головы, когда он увидел царевну и, более того, царевна увидела его.
Он не мог пошевельнуться и лишь улыбался. И — чудо из чудес — царевна улыбнулась в ответ.
Он решился снова взглянуть на евнухов. Все трое тоже улыбались. Но улыбки евнухов его не слишком волновали.
— Ты погубил себя, юноша! — сказал один.
— Ни один мужчина не должен видеть царевну, — добавил второй.
— Если он не из числа ее ближайших родственников, — пояснил третий.
— Приговаривается к немедленной смерти! — довольно радостно хором объявили все трое.
— О, какое счастье! — сдавленно хохотнул третий. — Может, я зарублю его?
— Ты уже обезглавил последнего из пойманных, — напомнил ему первый стражник. — Кроме того, давайте проявим немного милосердия к этому бедняге, чтобы последним запахом, втянутым его смертными ноздрями, не стали газы, которые ты вечно испускаешь.
— Что я могу поделать, если наелся на обед всякой всячины, — защищаясь, ответил третий. — Хотя, может, и мог бы, сумей я устоять перед маринованными кумкватами!
Аладдин предоставил трем стражникам пререкаться между собой. Он снова повернулся к царевне, прекрасной, как солнце, и заметил, что она, похоже, смотрит на него самым благосклонным образом. Он прижал руки к сердцу, чтобы не дать этому органу выскочить из его груди.
— Давайте зарубим его все вместе! — предложил один из стражников.