Роли между доном Клеофасом и Хромым Бесом распределены следующим образом: дон Клеофас в связи с тем или иным представшим перед его взором зрелищем задает бесу вопросы, то есть выступает с позиции наивно-несведущего наблюдателя жизни; Хромой отвечает на них, преподнося увиденное доном Клеофасом в сниженно-разоблачающем аспекте, затем дон Клеофас снова берет слово и уже в духе постигшего истину делает выводы из увиденного, впадая при этом зачастую, по собственному шутливому замечанию, в тон проповедника. По форме перед нами — диалог. По сути — дальнейшее развитие «внутренней» формы плутовского романа, жанра по своей природе недиалогического.
Уже в самом первом образце «пикарески» — в «Ласарильо» — изображаемая реальность дана «многоракурсно», глазами несмышленого мальчика Ласарильо, постепенно постигающего премудрости жизни, глазами Ласаро — городского глашатая, довольного собой и достигнутым им местом в обществе, и глазами автора, скрывающегося за фигурой героя-повествователя и явно иронически оценивающего его исповедь. Однако все эти точки зрения на мир вовсе не располагаются в повествовании на одной плоскости, а входят одна в другую, подчинены универсальному «плутовскому» опыту: читатель «пикарески» как бы рассматривает действительность через многофокусную, но статично укрепленную подзорную трубу.
В повести Луиса Велеса де Гевара герой дон Клеофас предстает в тех же двух ипостасях — несведущего и все постигшего героя, но связует эти ипостаси не лежащий между этими состояниями личный опыт, а фокусы Хромого Беса. И читателю повести мир также дан таким, каким он видится дону Клеофасу, то есть таким, каким его выставляют Хромой Бес и стоящий за ним автор. И в диалоге «Хромого Беса» не столько сопоставляются соизмеримые в своей истинности точки зрения на мир (как, например, в «Дон-Кихоте» Сервантеса), а разворачивается ситуация «педагогического» диспута, в которой одна сторона выступает в роли поучаемого, другая — в роли наставника, безраздельно владеющего истиной, — мотив общения любознательного героя с бесом, как отмечает Л. Пинский в указанной статье, восходит через западноевропейские сказания о Соломоне и Морольте к восточным талмудическим легендам о Соломоне и Асмодее.
Таким образом, несмотря на отказ Велеса де Гевара от традиционно автобиографической формы повествования, «Хромого Беса» с «пикареской» роднит не только использование писателем героев-плутов, а также ситуаций и мотивов, неоднократно возникавших до того на страницах плутовских романов, но и — прежде всего — сам принцип изображения действительности с всеобъемлющей «плутовской» точки зрения.
Но не меньшее, если не большее, число характерных жанровых черт сближает «Хромого Беса» с другой разновидностью испанской словесности XVII века — с «видениями» (родословная этого жанра восходит к античности, к Лукиану и к «Менипповой сатире»). Повесть Велеса де Гевара — не что иное, как синтез «видения» и плутовской истории.
Тема постижения истины героем в процессе созерцания раскрывающегося в фантастической ситуации во всем своем неприглядном обличье мира, почти вытеснившая в повести Велеса де Гевара тему «похождений» — испытаний героя жизнью, взята писателем из жанровой практики авторов «видений» — прежде всего из творческого опыта Франсиско де Кеведо как создателя цикла «Сновидений» (1606–1612 гг.) — русский перевод этого произведения см. в кн.: Ф. де Кеведо. Избранное. Л., «Художественная литература», 1972.
Из «Сновидений» Велесом де Гевара заимствован не только прием фантастико-аллегорического освещения внешне пристойной и примелькавшейся реальности, но и многие отдельные мотивы и сюжетные ситуации, такие, как беседа автора-рассказчика с всезнающим бесом («Бесноватый альгвасил»), как образ улицы Двуличия («Мир изнутри») — очевидный аналог улицы Поз из «Хромого Беса», как мотив близкого конца света, вылившийся у Кеведо в апокалипсические фрески Страшного суда («Сон о преисподней») и возникающий на последних страницах повести Велеса де Гевара.
Еще одним непосредственным литературным источником «Хромого Беса» может быть названо сочинение Родриго Фернандеса де ла Рибера «Причуды острого взгляда» (опубликовано в Севилье в 1630 г.), в котором наставник по имени Разочарование демонстрирует автору мир с высоты Севильского собора — мотив, явно повторенный Велесом де Гевара во втором «скачке», где Хромой Бес показывает дону Клеофасу «мясную начинку Мадрида» с колокольни храма Святого Спасителя.
Следует, однако, иметь в виду, что «Хромой Бес», созданный Велесом де Гевара на склоне лет, не только продолжает определенную литературную и фольклорную традицию, но и является обобщением богатого социального и житейского опыта его автора.
Повесть пользовалась несомненным успехом у современников писателя и у испанских читателей последующих поколений, о чем свидетельствуют неоднократные ее переиздания (четыре посмертных издания в XVII в., четыре — в XVIII, девять — в XIX). В XX веко выходят обстоятельно комментированные издания «Хромого Беса» — в 1902 и 1910 годах с примечаниями А. Бонильи (в издании 1910 г. критик учел замечания другого комментатора, Переса-и-Гонсалеса); в 1918 и 1941 годах — с примечаниями Ф. Родригеса Марина.
В общеевропейский читательский обиход образ Хромого Беса вошел через французскую обработку испанского сюжета, сделанную Р. Лесажем (его философско-сатирическая повесть «Хромой Бес» увидела свет в 1707 г.). Отступления Лесажа от первоисточника весьма существенны (подробное сопоставление двух версий сюжета см. в указанной статье Л. Пинского).
Особые трудности для восприятия «Хромого Беса» современными читателями, а также для его перевода на другие языки представляет стиль Луиса Велеса де Гевара — типично барочного писателя, часто прибегающего к игре слов, к построенным на изощренных ассоциациях метафорам, к пародийным перефразировкам пословиц и поговорок (некоторые из них отмечены в комментарии). В повести немало темных мест, намеков писателя на те или иные историко-бытовые реалии, далеко не всегда поддающихся расшифровке даже очень вдумчивыми учеными.
В настоящем томе воспроизводится перевод повести, выполненный Е. Лысенко по изданию: «La novela picaresca espanola». M. Aguilar, 1946, и вышедший отдельным изданием в 1964 году.
С. Еремина
«Севильская Куница» Алонсо Кастильо Де Солорсано
«Севильская Куница» — один из четырех плутовских романов Алонсо Кастильо де Солорсано, выходивших в свет в такой последовательности: «Мадридские гарпии» (1631), «Плутовка Тереса с Мансанареса» (1632), «Похождения бакалавра Трапасы» (1637), «Севильская Куница» (1642). Три последних романа образуют некое подобие цикла, поскольку их персонажи во многом дублируют друг друга и даже находятся друг с другом в «родственной» связи. Так, героиня «Севильской Куницы» Руфина — это дочь Трапасы, и роман, посвященный ей, сюжетно продолжает «Похождения бакалавра Трапасы», то есть является его второй частью, которую обещал писатель читателям в последних строках «Похождений», «…последующие события его жизни, — сообщает автор о Трапасе, очутившемся на галерах, — описаны во второй части, которая будет именоваться «Дочь Трапасы и столичная моль» и выйдет в скором времени в свет…» Тематически же «Севильская Куница» связана скорее с «Тересой с Мансанареса» и входит в ту линию развития испанского плутовского романа, которая берет начало от «Плутовки Хустины» Лопеса де Убеда (1605), где на месте героя-пикаро появляется героиня-«пикаресса».
Плутовские романы приходятся в основном на последний период творчества Кастильо де Солорсано — одного из наиболее талантливых и плодовитых испанских новеллистов первой половины XVII века, прославившегося как автор сборников «Занимательные вечера» (1625), «Веселые дни» (1626), «Время отдохновения, или Мадридские карнавалы» (1627), «Ночи удовольствий» (1631) и других. Новеллистика в целом более, чем какой-либо другой жанр (а кроме плутовских романов, Солорсано писал комедии и стихи), отвечала основному направлению таланта Солорсано, блистательного и остроумного рассказчика, мастера занимательной интриги, сконцентрированной вокруг какого-нибудь частного события, наблюдательного нравоописателя, редко поднимавшегося до обобщений социального и тем более эпохального характера, а тем самым и до «большого» эпического стиля, присущего роману. Обращение Солорсано к плутовскому роману — это прежде всего попытка использовать формальную схему «пикарески» для объединения ряда новелл в книгу. В первый период своего творчества Солорсано прибегал для осуществления той же цели к созданному еще Боккаччо в «Декамероне» «обрамляющему» рассказу-беседе, в которой беседующим по очереди предоставляется право поведать ту или иную историю. (Впрочем, следы использования этого приема сохранились и в «Севильской Кунице».)
О формальном восприятии Солорсано законов жанра плутовского романа свидетельствует не столько включение им в основное повествование обширных «вставных» новелл, сколько его отказ от автобиографической формы. Рассказ от первого лица — один из основных жанрообразующих законов плутовского романа — предоставлял писателям возможность изобразить действительность в ракурсе специфически плутовского, «низового» взгляда на мир, и эта универсальная точка зрения собирала в романе все, внешне мало связанные между собой, эпизоды из жизни плута в единое художественное целое. Повествователь у Солорсано — это не плут, а образованный человек, близкий к придворно-аристократическим кругам и усвоивший дух «этикетного» восприятия жизни, завсегдатай заседаний различных литературных «академий» и обществ, ориентирующий свое слово на избранную культурную аудиторию. Герой-плут для него — всего лишь объект рассказа, повод для создания одновременно и развлекательного и поучительного повествования.
Но обращение писателя к той или иной жанровой форме, какими бы целями оно ни диктовалось, влечет за собой и усвоение им «внутреннего» содержания этой формы; так и Солорсано, обратившись к плутовскому роману как к способу циклизации новелл («Мадридские гарпии» — еще не роман, а цепь новеллистических историй), пришел к созданию образа Тересы с Мансанареса, описание похождений и проделок которой составляет уже не только сюжетный, но и тематический центр книги. В «Севильской Кунице», по мнению большинства критиков, Солорсано обыгрывает свои собственные художественные открытия времен создания «Тересы с Мансанареса» и «Похождений бакалавра Трапасы», выводя на страницы романа целый ряд персонажей, уже неоднократно фигурировавших в его собственных произведениях, да и в книгах других испанских писателей «золотого века»: скупого старика богача, молодого повесы, отшельника-лицемера, бездарного сочинителя комедий и т. п. В «Севильской Кунице» в поисках сюжетов Солорсано нередко прибегает к литературным источникам. Особенно показателен в этом отношении рассказ о том, как поклонник Руфины Роберто обманывает ее при помощи взятого им напрокат платья: эпизод этот почти полностью повторяет вторую новеллу «Восьмого дня» «Декамерона», в которой «приходский священник из Варлунго спит с мадонной Бельколоре, оставляет у нее в залог свой плащ и, взяв у нее на время ступку, отсылает ее ей с просьбой вернуть плащ, оставленный в закладе». Боккаччо вообще один из главных литературных авторитетов для Солорсано-новеллиста. Однако писатель многое перенял и у своих соотечественников, прежде всего у Сервантеса и у Тирсо де Молина, книгу которого «Толедские виллы» (1624) Солорсано восхвалял в одном из стихотворений. Писательница-новеллистка Мария де Сайяс-и-Сотомайор также была предметом в