Состояние у Эстефании было изрядное, супруг-генуэзец оставил ее богатой вдовой, и в Мадриде она жила на широкую ногу; однако там пошла о ней дурная слава, когда стало известно, что она из ревности отправила на галеры какого-то мошенника; подруги осуждали ее за низменность чувств, за то, что их предметом мог стать преступник. Это и побудило Эстефанию сменить Мадрид на Севилью; сборы были недолгими, она распродала свои вещи — те, что были бы обузой в дальнем путешествии, всякие шкафы, поставцы и большие картины, которых было у нее много, и весьма ценных, — выручила за них хорошие деньги, наняла карету и, взяв с собою двух слуг, прибыла в этот город, знаменитую сокровищницу всего Запада. В Севилье она сняла дом по своему вкусу и стала ждать, пока пройдут годы каторги, назначенной Трапасе, с которым жалостливая Эстефания решила щедро расплатиться. Срок кончился, она узнала, что испанские галеры пришли в Пуэрто-де-Санта-Мария, и собралась туда, но не в тех нарядах, в которых щеголяла в Севилье, а в более скромном платье, чтобы никто не вздумал злословить, — такая, мол, важная дама, а жена галерника или, по крайней мере, явилась вызволять его из каторги.
Без труда она выведала, что ее любезный находится на головной галере и что живется ему недурно, — он исполняет должность старшого, а потому избавлен от изнурительного труда гребцов, и, кроме того, веселый нрав снискал ему расположение самого адмирала, но если б он и не достиг такого поста, он отлично обжился в плавучем доме и с годами мог бы стать заправским моряком. Однако приезд Эстефании все переменил: она сразу принялась ходатайствовать об освобождении Трапасы, обивать пороги тех, от кого это зависело, да задабривать их деньгами; Трапаса же о том знать не знал — Эстефания не спешила его увидеть, да и он не покидал галеру и весьма был удивлен, когда ему сказали, что кто-то, пуская в ход связи и деньги, хлопочет о его избавлении, — ему невдомек было, что это его Эстефания сменила гнев на милость. Наконец все было улажено, Трапасу сняли со скамьи галерника, сбили с него кандалы, и он, не зная, кому обязан свободой, был в сопровождении надсмотрщика отправлен пред очи той, что своими хлопотами ускорила его выход на волю, — ведь известно, что даже когда каторжники отработают свой срок, всегда находится повод его продлить, и осужденные на четыре года сплошь да рядом отсиживают пять, а то и шесть лет.
Итак, Эрнандо Трапаса увидел перед собой Эстефанию и был поражен, что это она с таким усердием и пылом — о чем ему сообщали — добивалась его освобождения; она заключила его в объятья, он ответил тем же — было бы подлостью не простить раскаявшейся, загладившей свою вину женщине и не принять ее ласки с любовью и благодарностью, предав забвению прошлый гнев; в то же время Трапаса был огорчен, видя, что его любезная одета бедно, меж тем как в Мадриде он оставил ее в богатстве и роскоши; мог ли он подумать, что хитрая Эстефания перерядилась, дабы не быть узнанной и опознанной надсмотрщиком или писцом с галеры, которые, впрочем, не слишком вникали в дело и приписали нежность встречи отношениям дружеским, а не супружеским. Эстефания пригласила обоих на обед и отменно угостила. После обеда гости отправились восвояси, а Трапаса и его дама остались у себя дома, то есть в весьма недурной гостинице; оказавшись наедине, они снова бросились друг другу в объятия, и каторжный любовник в самых пылких выражениях поблагодарил Эстефанию за ее доброту. Она же сказала, что, вызволив его с каторги, намерена причиненное ею зло исправить еще и тем, что сделает его своим супругом, ежели она Трапасе все еще мила, — у нее ведь от него дочь, и состояние есть изрядное, можно жить так же привольно, как тогда, когда она осталась в Мадриде одна. Тут Трапаса и вовсе ошалел от счастья — ему чудилось, будто райские врата открылись перед ним и само небо шлет ему на помощь Эстефанию; после горьких лет каторги любой уголок земли показался бы ему страной обетованной. Новые, еще более пылкие объятья были наградой Эстефании за радостную весть, Трапаса согласился с ее предложением и условиями брачного контракта и сказал, что хочет поскорей взглянуть на их дочь. Тогда Эстефания достала припасенное для него дорожное платье, вполне приличное, но не щегольское, чтобы люди с галер не злословили и не считали ее распутницей, заполучившей своего дружка.
В тот же вечер они уехали в Севилью, там Трапаса, полюбовавшись пятилетней дочуркой, как христианин исполнил свой долг, от которого прежде, как язычник, уклонялся, — обвенчался с Эстефанией in facie Ecclesiae[349].
Они переселились в другой конец города, и Эстефания стала убеждать мужа найти себе какое-либо почтенное занятие, чтобы они в Севилье могли жить в полном довольстве. Седина, пробившаяся у Трапасы за годы каторги, не давала ему возвратиться к проказам молодости и опасным затеям, однако человека дурного от природы трудно улучшить, а уж такого закоренелого, как Трапаса, тем паче, и если какое-то время он прожил спокойно, тут помогли лишь увещевания жены да мысль, что он — отец ребенка. Эстефания растила дочь в роскоши до восьми лет, а Трапаса меж тем слонялся по Севилье без дела, в беспечности своей ни к чему не питая влечения, разве что любил он прохаживаться по Градас до полудня, а вечерком смотреть комедию. Сильно огорчалась этому его супруга, она-то уже свыклась со спокойной жизнью, позабыла свои проделки и не могла нарадоваться на дочурку, которая и впрямь была на редкость хороша собой.
Праздность, мать всех пороков, побудила Трапасу снова увлечься игрой — этим океаном, в котором тонут состояния и репутации; сперва он сел за карты как бы для забавы, но через день-другой вошел в азарт и, желая вернуть не столь большие проигрыши, стал спускать суммы все более крупные.
Вскоре у Эстефании исчезло несколько золотых вещиц, она узнала, что это дело рук ее мужа, принялась рыдать да браниться. Трапаса дал слово исправиться, но не сдержал его. Еще четыре года продолжал он играть, и под конец в доме, как говорится, ни ложки, ни плошки не осталось; а как не стало денег и пришла нужда, начались в семье ссоры да свары — таковы последствия игры. Трапаса в юности наезжал в Севилью, но теперь не был узнан и благодаря сединам слыл человеком почтенным; между тем исправился он лишь в одном — сколько ни теснила нужда, к мошенничеству он уже не прибегал; ему бы, правда, хотелось, чтобы Эстефания занялась не подобающим честной жене ремеслом, но она теперь держалась строгих правил, так что он об этом и заикнуться не смел; Эстефания же думала только о доме да о воспитании дочери, которой минуло уже двенадцать лет. Дочь немного помогала матери в хозяйстве, но домоседкой не была и предпочитала вертеться у окна, а мать, удрученная бесчинствами Трапасы и нежно любившая дочь, не находила сил ее бранить — многие матери этим грешат и потворством своим навлекают на семью тяжкие беды.
Нищета и непрестанные ссоры подкосили Эстефанию, она слегла и, поболев с год, отдала богу душу, исполнив христианский долг, — человек разумный всегда признает прошлые заблуждения и раскается в них; умерла она благой смертью, хотя при Трапасе видела лишь дурную жизнь; похороны были бедные, на более пристойные у Трапасы не хватило денег; он сильно горевал, лишь теперь поняв, каким безумием было его беспутное поведение, — ведь с приданым, что принесла жена, он мог бы жить безбедно; одно было утешение — дочь, которая росла красоткой, и Трапаса, горюя по жене, мечтал лишь о том, что дочь выгодно выйдет замуж и это будет спасением для них обоих, — пустые мечты, ибо в наше время ни красота, ни добродетель не приносят прибыли, деньги ищут денег, и где они водятся, там покажется красавицей самая страшная образина.
Терпя нужду, Трапаса все же ходил по притонам — играть не играл, денег не было, только клянчил у тех, кому в свое время давал подачки с выигрыша; но игроки таких долгов не помнят, они думают лишь о сегодняшнем дне — кто с деньгами, пред тем лебезят, а кто их прежде имел, но лишился, того презирают.
Отец все чаще отлучался из дому, и дочь, пользуясь свободой, не отходила от окна — на людей глядела и себя показывала; слух о ее красоте пошел по городу, на их улице стали толпами прогуливаться вздыхатели; отец об этом знал, и хотя мог бы проявить строгость, но, думая об их нужде и о красоте дочери, полагал, что избавить от бедности может лишь одно — богатый жених; и это была еще самая честная из его мыслей, ибо, предоставив дочери полную свободу самой искать жениха, он в душе был не прочь, чтобы Руфиника — так звали дочку — стала сетью для уловления кошельков тех юношей, которые ее обхаживали.
Расчеты Трапасы оправдались даже сверх ожидания — среди вздыхателей нашелся охотник оплатить красоту Руфины наличными. Девушка была со стороны матери дворянского рода, имела право величаться «доньей», а хоть бы и не имела, то по суетности своей приобрела бы его, тем более что ныне это обходится так дешево.
В числе многих прохаживался по их улице некий поверенный туза-перуанца,[350] мужчина лет пятидесяти, не столь богатый, как с весом; в Торговой палате[351] его считали человеком порядочным и состоятельным; узнав, что приданого за девицей нет и что отец ее беден, он был готов взять ее без гроша — когда страсть завладевает человеком в летах, избавиться от нее трудненько. Так сильно влюбился в Руфину наш Лоренсо де Сарабия — таково было его имя, — что, уже через неделю, сделав предложение, стал супругом и повелителем юной красотки. Человек он был достойный, добропорядочный и, в придачу к жене получив тестя, взял ее в свой дом с этим, весьма существенным, довеском, хотя знал, каким азартным игроком был Трапаса, называвший себя в Севилье Эрнандо де Киньонес.
Первые дни после свадьбы — сплошные праздники. Сарабия подарил жене много нарядов, но скромных — ему, человеку пожилому, было не по душе франтовство, а Руфина весьма огорчалась, она-то пощеголять любила, и что ни увидит на других женщинах, все бы ей хотелось нацепить на себя; из-за этого она невзлюбила мужа, который, как все индианцы,