— Да будет сие угодно бесконечному его милосердию! — сказала она.
Оба они, выйдя из молельни, уселись в садике, примыкавшем к лугу, и Криспин повел такую речь:
— Когда я вижу, как люди теряют покой и предаются волнениям из-за женской красоты, я, разумеется, отчасти их извиняю, ибо природа человеческая требует своего и необоримо влечет нас к тому, что доставляет наслаждение взору, — тем более когда предмет сей являет собою один из лучших образцов, в коем величие господне позволяет нам предвосхитить облик красы небесной, присущей ангелам. С той поры, как я в возрасте невинности удалился от мира, я избегаю глядеть на красивых женщин, ибо знаю, что сие для меня весьма опасно, — я на опыте убедился, что, коль загляжусь на красавицу, душа моя приходит в смущение; такими сетями уловляет сатана людей, его чуждающихся, дабы сделать нас своими рабами. Сие говорю я к тому, чтобы вы поняли, какую жертву принес я, предложив вам свой кров, — ведь лицо ваше представляет величайшую опасность для моей души, ибо прелестью своей очаровывает ее и покоряет; да не удивят вас эти слова, противоречащие моему сану, — я человек и, на миг забыв о нем, должен вам высказать все.
Лицо его зарумянилось как бы от стыда — которого в помине не было, — Руфина тоже постаралась изобразить смущение; только этого она и ждала, случай сам подставлял ей свой хохол, надо было немедля за него ухватиться, чтобы тем верней осуществить свой замысел, и она сказала:
— Хоть я не причисляю себя к тем, чья красота тревожит мужчин, признаюсь, брат Криспин, я вполне с вами согласна; да, могущество красоты столь велико, что даже я, женщина, чувствую восхищение и неодолимое влечение, когда вижу красивого мужчину; потому я не дивлюсь, что мужчины, влюбившись, забывают о благоразумии, ибо власть красоты, пленившей их душу, не знает пределов; не мудрено, что она покоряет даже тех, кто удалился от мира, — ведь они тоже не свободны от человеческих страстей. Тем более ценю я ваше гостеприимство, ежели, оказывая его, вы пожертвовали своим спокойствием; дорого бы я дала, чтобы не причинять вам таких тревог, но единственное, что я могу теперь сделать, — это оставить вас в покое и избавить от своего, тягостного для вас, присутствия, раз оно приносит вам столь большой вред; хочу лишь отплатить вам, пусть не равным благодеянием, но хотя бы равной откровенностью, и высказать, сколь сожалею, что вы поспешили удалиться от всего мирского, дабы жить в уединении; понимаю, это пошло на благо вашей душе, однако я еще вижу в вас достоинства, которые принесли бы вам любовь и уважение в миру, а пойти в отшельники вы могли бы и попозже.
Речи Руфины восхитили брата Криспина — не помня себя от радости, он осмелился ей сказать, что пленен ее красотой и что с минуты, когда она вошла в его келью, он утратил покой и влюбился в нее без памяти. Руфина не стала ломаться — она, мол, не может его винить за присущие человеку страсти, — и, имея в виду свои планы, подала кое-какие надежды, чем Криспин был весьма доволен.
Два следующие дня Руфина притворялась больной и не вставала с постели, а хозяин кельи ухаживал за ней с большим усердием и угощал всевозможными лакомствами, что приносили ему по ночам его друзья-приятели из братства Кака.[375]
Немалую дерзость выказала Руфина, решившись остаться наедине с мужчиной в столь глухом месте; отважилась же она на это, зная, как велика его любовь, — ведь когда любовь совершенна, ей присуща робость, ни один истинно любящий не дерзнет грубо оскорбить того, кого любит; так было и с Криспином; Руфина тешила его обещаниями — когда, мол, станет известно, что ее брата нет в Малаге, она будет более благосклонна, а пока она не чувствует себя здесь в безопасности, тревога мешает ей вполне оценить достоинства своего благодетеля, которых она изо дня в день находит в нем все больше. Такие речи ободряли брата Криспина; надеясь дождаться более явных милостей от своей гостьи, он обещал ей приложить все старания, чтобы через своих приятелей разузнать, находится ли еще ее брат в Малаге.
На третью ночь явились в келью Криспина три собрата по отмычке, закадычные его друзья, и принесли знатную добычу — только теперь удалось им совершить кражу, о которой они договаривались в лесу в ту ненастную ночь, когда их подслушал Гарай; принесли же они два кошелька со звонкими дублонами на сумму больше чем полторы тысячи эскудо. В ограблении им должен был помогать Криспин, ему надлежало тайно впустить их в дом, где он обычно получал милостыню, однако в ту ночь ливень помешал ему пойти в город, и дельце обделали только теперь с помощью мальчика, которого оставили в доме, с тем чтобы он в полночь отворил ворам дверь.
Три эти хвата расположились в келье, как у себя дома; гостью свою Криспин от них спрятал, однако принять их не побоялся, ибо уже твердо верил, что Руфина его не выдаст и во всем поможет. Поставил он трем дружкам ужин, а после ужина стали они толковать о том о сем; один среди них когда-то учился, да оставил занятия, предпочел опасную воровскую жизнь, хотя происходил из хорошей семьи и природа его не обидела. Во всех беседах и забавах их компании он был душою общества; вот и сейчас Криспин попросил его — чтобы не ложиться им спать сразу после ужина и скоротать время, пусть расскажет какую-либо историю или новеллу, он же прочел их уйму. Тайной мыслью Криспина было развлечь Руфину, которая все слышала из комнатки, находившейся позади той, где сидели трое воров, — с немалой радостью убедилась она, что Криспин действительно укрывает у себя столь почтенных особ. Просьба хозяина была уважена, и ученый вор начал свой рассказ.
Дон Педро Осорио-и-Толедо происходил из знатнейшей фамилии и родился в Вильяфранка-дель-Вьерсо, старинном селении, лежащем близ границы с королевством Галисией. Воспитывался он вместе со старшим своим братом, доном Фернандо Осорио, и сестрой, которую звали донья Бланка; когда ему минуло пятнадцать лет, он лишился родителей, и пришлось ему пойти по пути, назначенному младшим сыновьям, которым достается весьма скудная доля наследства; отправился он воевать во Фландрию и там, начав с чина альфереса,[376] благодаря геройским своим делам в борьбе с мятежными голландцами, вскоре был произведен в капитаны; еще больше отличившись, он удостоился того, что сам светлейший эрцгерцог Альберт пожаловал его званием рыцаря ордена Алькантара с обещанием дать ему в дальнейшем первую же энкомьенду, которая в сем воинском ордене представится. Дон Педро продолжал доблестно сражаться, пока с неприятелем не был подписан мир на один год; это обстоятельство, а также весть, что его старший брат скончался, побудили его просить дозволения возвратиться на родину, где осталось двое детей брата и сестра, нуждавшиеся в его присутствии; детям требовалась опека, сестре — поддержка в устройстве ее судьбы.
В Вильяфранку дон Педро прибыл, когда его сестра уже две недели гостила у тетки со стороны отца, увезшей ее к себе в Вальядолид, где тогда находилась столица,[377] — тетка эта была намерена завещать Бланке все свое имущество, чтобы девушка имела приданое.
Сразу же по приезде на родину дон Педро начал приводить в порядок имущество, оставленное покойным братом, и когда все дела были улажены и оба племянника поручены надзору пожилого родственника, дабы тот смотрел за их воспитанием, дон Педро решил съездить в Вальядолид повидаться с сестрой и стал готовиться к отъезду. Но случилось так, что, оказавшись однажды на главной площади Вильяфранки, он увидал там большую толпу, сопровождавшую к гостинице, что стояла на площади, двое носилок; в одних, впереди, несли почтенного кабальеро, а следом за ним — даму, чья красота и роскошный наряд вызвали восхищение у всех, кто ее видел, особенно же у дона Педро; не в силах отвести взор от красавицы, он прикрыл плащом лицо и, забыв обо всем на свете, последовал за носилками, не заботясь о том, что подумают люди; у гостиницы дама сошла на землю, и если красота ее лица привела дона Педро в восторг, то не меньше пленили его стройность ее фигуры и изящество прически; словом, он был очарован и не мог успокоиться, пока не разузнал подробно, кто эта красавица, столь быстро победившая его сердце и взявшая в плен его свободу; с этой заботой он справился быстро, да только навлек на себя новые, еще более мучительные, — дождавшись, пока на площадь вышел из гостиницы один из двух слуг, что сопровождали приезжих, дон Педро смиренно и учтиво спросил, кто этот седой кабальеро и куда направляется; на что слуга, так же учтиво, сказал ему следующее:
— Любезный сеньор, кабальеро, о котором вы спрашиваете, мой господин, имя его маркиз Родольф; он знатный вельможа, прибывший из Германии в Испанию послом от августейшего императора и направляющийся ко двору вашего короля вместе со своей дочерью, прекрасной Маргаритой, которую намерен выдать замуж за своего племянника Леопольда, находящегося в Вальядолиде. Юноша этот, отличающийся доблестью и многими другими достоинствами, решил в расцвете молодости повидать свет и с таким намерением покинул Германию; в сопровождении четырех слуг он объездил всю Италию, Францию, Англию и остановился в Испании, которая привлекла его благодатным климатом и любезностью ее сынов; поселившись в вашей столице, он живет на широкую ногу со множеством слуг, обласкан его католическим величеством и любим столичной знатью, ибо щедрость и приятное обхождение пленяют сердца всех. О браке Леопольда с сеньорой Маргаритой велись переговоры еще в нашу бытность в Германии, а когда маркиза, моего господина, удостоили сана посла, дело было почти решено, и сам император настаивал на этом союзе; путешествие наше оказалось трудным, на море нас застигла страшная буря, и мы не раз были на краю гибели. Тогда маркиз, человек богобоязненный, дал обет — ежели господь избавит его от этой опасности, вняв заступничеству славного патрона Испании, которого маркиз весьма чтит, он, маркиз, обещает посетить святилище, где покоится тело святейшего праведника.