— Не сомневаюсь. Господин не отпустит меня просто так.
Хариз открыл люк.
— Поешь, отоспись, переведи дух, — обернувшись, сказал он. — В моем доме держать тебя небезопасно, поэтому завтра тебя перевезут в другой. К вечеру, если повезет, мы узнаем, где прячут твою вагранийку.
— А «лунный песок»?
— Достану. Но ты уж будь поэкономнее — у нас самих его осталось немного.
— Большего я и не прошу. Спасибо.
— Я молю тебя лишь об одном: что бы ты ни делал, какой бы приказ ни выполнял, постарайся не раскрыть нас, — сказал наблюдатель. — Если все, что ты рассказал мне, правда, в чем у меня нет оснований сомневаться, господину как никогда нужны уши в Рантай-Толле.
— Разумеется.
— И еще… — Хариз надолго умолк, собираясь с мыслями, и Джерту показалось, что слова, застрявшие в горле его старого товарища, причиняли тому боль. — Ты мой последний близкий друг, Симуз, и годы этого не изменили. Не заставляй меня скорбеть о твоей смерти.
Не дожидаясь ответа, лже-сапожник кивнул на прощание и поднялся наверх, оставив Джерта наедине с догоравшей свечой. Покончив с ужином, Медяк перебрался на предусмотрительно разложенный тюфяк и с наслаждением вытянул гудевшие от усталости ноги. Болела голова — сказывалась расплата за употребление «лунного песка» неподобающим способом.
Это задание должно было стать последним. Джерт пятнадцать лет метался по всему Эрбитеруму, выполняя приказы своего господина и покровителя. Не задавая лишних вопросов, не комментируя полученных распоряжений, не давая ни единого повода усомниться в своей верности делу. Пятнадцать гребаных лет он плел интриги, расставлял силки для поимки противников, защищал союзников, лгал, похищал и убивал. За все эти годы он ни разу не провалился и всегда возвращался с успехом. Возможно, именно поэтому господин вознамерился возвысить его после того, как будет выполнено последнее поручение. Поручение, которое нельзя было доверить никому другому.
И с самого первого дня все пошло наперекосяк. Джерт привык мгновенно реагировать и подстраиваться под новые обстоятельства — в его голове всегда зрели сразу несколько планов. Он выкрутился в Гивое, умудрился выбраться из дерьма в Эллисдоре, и сейчас у него все еще оставались шансы выбраться из Ваг Рана живым. Увы, для успешного завершения дела этого было недостаточно.
Ибо еще никогда Джерт не был так близок к провалу.
Миссолен.
Демос отодвинул шторку окна и, прислонившись к самой стене кареты, рассеянно взглянул на столичный пейзаж. Белизна камня и яркий утренний свет резали глаза. Одна за другой сменялись улицы, мелькали дома, спешили по своим делам горожане — все сливалось в единую цветастую массу, словно неаккуратный подмастерье художника опрокинул стол с разведенными красками. Рыночная площадь, по обыкновению, представляла собой столпотворение, и гвалт еще долго преследовал экипаж, покинувший оживленный квартал.
Золоченую карету, украшенную богатой резьбой и гербами Дома Деватон, ощутимо трясло. Демос клацнул зубами, когда колесо налетело на очередной ухаб, и тихо зашипел от недовольства, после чего достал платок и промокнул выступивший на лбу пот.
Лахель аккуратно поправила съехавший с плеча господина длинный шлык от головного убора, походившего одновременно на капюшон и тюрбан.
— Так-то лучше, — оценивающе посмотрев на Деватона, заключила она.
«Клянусь, однажды я узнаю имя того, кто ввел в моду эти дурацкие шапероны, и подвергну пыткам за преступления против здоровья служителей короны — от этой жары и удар хватит может!»
Во взгляде эннийки сквозила укоризна. Опять.
— Господин, мне не нравится эта затея, — в очередной раз повторила она. — Неужели нет других способов?
— Меценатам положено присутствовать на открытии приютов, которые они финансируют, — Демос пожал плечами и снова посмотрел в окно. — Теперь мне нужно чаще бывать на публике. С тех пор, как Ладария вынудили назвать меня преемником императора, все внимание сосредоточено только на мне. Мертвые боги, я многое готов отдать, чтобы снова увидеть перекошенное лицо старого интригана! — Деватон позволил себе короткий смешок, вспоминая долгожданную сцену, унизившую церковника. — Но теперь нужно соблюдать приличия с особой осторожностью, моя дорогая. Открывать учреждения, произносить красивые речи, раздавать милостыню и выслушивать жалобы подданных — помимо обязанностей, которые с меня никто не снимал. И за месяц, что отведен на подготовку к коронации, мы должны многое успеть.
Лахель сдержанно кивнула, но глаза ее сохранили подозрительный прищур.
— Вы могли отправить на открытие этого приюта леди Витторию. Уверена, она прекрасно справилась бы с этим самостоятельно.
— Вполне, будь мы уже женаты. Но этого пока не случилось, и поскольку покровитель учреждения — я, мое присутствие обязательно. Однако и Виттория там нужна — будущей императрице положено бывать на подобных мероприятиях, так что пусть привыкает. И, разумеется, я просто хочу увидеть своими глазами, на что спустили мои деньги.
— Ей повезло, — отвернувшись, проговорила телохранительница. — Могла ли эта женщина представить, к чему приведет ее бегство из Гацоны?
Демос оторвался от созерцания площади перед лавкой, где кузнец поколачивал подмастерьев, сопровождая побои отборной руганью, и в изумлении воззрился на Лахель.
— Может быть ей и вправду повезет. Кстати, каково твое мнение о леди Виттории?
— Я не смею выносить суждений, — резче, чем обычно, ответила женщина.
«Темнишь! Люди обожают оценивать других».
— Раньше тебя такие мелочи не волновали.
— Тема слишком… — Лахель на миг замолчала, подбирая слова, — щекотливая, ваша светлость.
Канцлер заинтригованно взглянул на эннийку.
— Брось, — примирительно сказал он. — Я не дал бы тебе возможности говорить, если бы меня не волновало твое мнение. Рассказывай.
— Как пожелаете, господин. — Лахель скрестила руки на груди и неуклюже положила ногу на ногу. В карете было тесно. — Я считаю леди Витторию заносчивой, замкнутой и высокомерной чужачкой. Понимаю, вас, должно быть, забавляет слышать подобную формулировку от эннийки, но империя уже давно стала моим домом, и я живу, соблюдая порядки этой страны. Леди Виттория плевать хотела на местные обычаи, и ее заставил передумать только предстоящий союз с вами — ведь на кону трон империи. Меня также смущает ее прошлое, связанное с двумя бездетными браками. О неспособности дочери короля Энриге воспроизвести потомство говорят и при дворе.
— Это лишь слухи.
— Да, ваша светлость, — согласилась телохранительница. — Но дыма без огня не бывает. Впрочем, несмотря на определенную эксцентричность леди Виттории, я не могу не отметить ее умение очаровывать людей, что особенно ценно для положения, которое она скоро будет занимать. И, конечно же, я понимаю, что брак с ней выгоден вам не только в политическом, но и финансовом плане — поддержка Гацонского банка Аро лишней не будет. Как всегда, вы принимаете разумные решения, но все же я считаю этот выбор излишне спонтанным. Почему вы торопитесь жениться на леди Виттории до коронации?
Демос пристально смотрел в глаза помощницы, силясь прочитать ее мысли. И, когда до него наконец-то дошло, едва сдержал приступ хохота.
«Меня ревнует женщина. Красивая женщина! Ревнует! Надо же».
— Когда я принимал решение о браке, вопрос наследования короны оставался открытым, но мне, как ты помнишь, было слегка не до этого — все мое время занимал поиск пропавшей императрицы, от которой, к слову, до сих пор нет вестей. Впрочем, если она желает прятаться от меня у церковников, пусть сидит в своем монастыре. Рано или поздно, когда страсти вокруг коронации поутихнут, я найду ее и отправлю домой в Таргос. Но я отвлекся. По-настоящему меня беспокоило и продолжает волновать то, что творит Волдхард в своем Хайлигланде. Энриге так и не разорвал помолвку своего сына с леди Рейнхильдой. Если он не сделал этого раньше, то уже не откажется от этого союза. — Карета вновь подпрыгнула на кочке, и канцлер едва не стукнулся головой о низкий потолок. — А теперь представь ситуацию: Умбердо женится на единственной сестрице Грегора, объединяя два величайших правящих Дома западной части материка. Из достоверных источников известно, что он желает превратить Гацону и Хайлигланд в единое государство. Допустим, Грегор скоропостижно умирает, не успевая оставить потомства, что вполне возможно, учитывая его безумную политику. И кто в таком случае будет наследовать? Именно дети его любимой сестры Рейнхильды, которые родятся ни от кого иного, как от Умбердо. Земли объединяются, народ ликует… Все хорошо, кабы не одна маленькая деталь.
— Умбердо — на редкость целеустремленный лжец и братоубийца, — напомнила Лахель. — Всегда себе на уме.
— Именно, моя дорогая, — подтвердил Деватон. — Что еще хуже, он непредсказуем. Кто знает, что взбредет ему в голову, ощути он вкус власти? Мы можем договориться с ним о чем угодно, и он будет поддакивать мне на голубом глазу. Но это не помешает ему воткнуть нож мне в спину при первом же удобном случае, поскольку я способен расстроить его амбициозные планы. Поэтому я рассматриваю вероятность, что от принца придется избавиться, если он окажется достаточно глуп, чтобы перейти мне дорогу. И, дабы не допустить анархии в Гацоне, мне нужно, чтобы Виттория обзавелась собственными отпрысками. В случае, если они будут рождены от меня, ее Дом окажется крепко привязанным к империи.
— Даже в этом случае Виттория от вас никуда не денется. К чему же тогда спешка?
Деватон снова вытер лоб и сунул платок за пазуху богато расшитого дублета.
— Вспомни древний договор с Латандалем, — кисло улыбнувшись, ответил он. — Мне совершенно ни к чему какая-нибудь девчонка благородных кровей, навязанная Эйсвалем. В таком браке сейчас нет выгоды для империи, в отличие от моей женитьбы на Виттории. И если я вступлю на престол холостым, поверь, латанийцы не преминут напомнить о пророчестве, многовековом союзе, пятом поколении и тому подобном… Они обязательно попытаются подсунуть кого-нибудь на замену обесчещенной леди Ириталь. Так что я просто решил лишить Эйсваля возможности для маневра.