Вот она брала в руки твою эпюру. Такой стандартный лист ватмана А2, на котором ты уже в десятый раз разноцветной тушью вычерчивал следы некой линии на плоскости. Лист обязательно должен был быть обрамлен разметкой. Линии разметки ни в коем случае не должны были отступать от края листа больше чем на пять миллиметров. В правом в нижнем углу должен был быть вычерчен штамп с указанием твоих фамилии, имени и отчества, факультета и номера группы. Штамп тоже должен был быть стандартным, миллиметр в миллиметр. Все это, кроме самого чертежа, баба Зина измеряла самолично и тщательно. И так все десять раз. Десять раз она перечеркивала твои политые слезами и по́том «кривые» и отправляла на переделку. На одиннадцатый раз, после того как она час разглядывала твой чертеж через лупу, после того как тебя уже раз тридцать бросало то в жар, то в холод при каждом ее вздохе, наконец раздавалось долгожданное:
– Ну, что же, Якубович, хорошо… Только вот в этом месте, где ваша фамилия, буква «Я» пишется не так…
И она брала красный карандаш и, прорывая насквозь ватман, исправляла букву «Я» в штампе.
– Это не имеет значения, но надо, чтобы было как надо. Все хорошо, но это надо исправить. Хотела поставить вам четверку, но не могу… Следующий!
И это был только зачет. А еще был экзамен.
Почему ее не убили, не знаю. Думаю, это было бессмысленно. Ничего бы не вышло. Баба Зина была бессмертна. Самое удивительное, что она умудрилась не только вбить нам в башку эту науку, но даже в некотором смысле заставила полюбить свой предмет.
Поскольку жила она вне времени и вне пространства, сдавать и пересдавать можно было когда угодно. Хоть днем, хоть ночью, хоть двадцать раз, лишь бы давали направления в деканате.
Лично я сдал начерталку тридцать первого декабря. Тридцать первого декабря мы вошли в аудиторию на первом этаже здания МИСИ на Шлюзовой набережной. Мы – это я и еще трое таких же «галерников». Мы пришли пересдавать начерталку. Баба Зина сидела перед ними за столом и глядела в вечное. Мы сидели напротив нее и маялись над билетами, проклиная бабу Зину, начертательную геометрию и все высшее образование вообще.
Баба Зина не знала, что такое Новый год и чем он отличается от старого. Ей было все равно. Она исчисляла время веками. Она могла так сидеть до следующего тысячелетия.
Я вошел в аудиторию в одиннадцать утра. Я вышел оттуда в семь вечера, мало соображая, какой сейчас год. В девять с копейками я был дома. В десять мы сели за стол. Без трех минут двенадцать я встал, снял с елки ватного зайчика и на его место повесил свою зачетку с автографом бабы Зины. А потом взял бокал и выпил за здоровье тех, кому предстояло встретиться с ней в новом году.
Генашка сдал начерталку со второго раза. Он бы не сдал ее вообще никогда. Он и начертательная геометрия находились на расстоянии миллионов световых лет друг от друга и никогда бы не встретились, если бы не баба Зина. Но ему повезло. Она ушла за чаем. И он успел достать шпаргалку и списать половину. Она пришла со стаканом на блюдечке. Поставила его на стол, сверху на стакан положила бумажку, а на бумажку конфетку.
– Хазанов, вы готовы?
– Можно, я еще?..
– Хорошо…
И она ушла за вторым стаканом. И он успел списать вторую половину и чего-то там начертить даже. То есть у него было все.
Она пришла и принесла второй стакан. Положила на второй стакан вторую бумажку, а на нее вторую конфетку.
– Хазанов, вы готовы?
– Еще чуть-чуть…
– Хорошо…
И она опять ушла. А он стал пытаться разобрать то, что он списал. Он жутко нервничал, понимая, что никогда в жизни не сможет повторить написанное своими словами. И от волнения, чисто рефлекторно, взял с бумажки ее конфетку и съел. А потом вторую. Вероятно, он впал в коматозное состояние, потому что мало того что сожрал ее конфетки, но при этом фантики не выбросил под стол, а аккуратно свернул и положил их обратно на бумажки.
Тут она и пришла.
Вероятно, что-то случилось. Может быть, ее куда-то вызвали или еще что, но она даже не присела.
– Ну, вы готовы?
– Да… вот…
– Давайте.
Она взяла его каракули, бегло просмотрела, сказала «хорошо», подвинула к себе его «зачетку» и уже собралась расписаться, как вдруг увидела эти самые скомканные фантики. Мир рухнул.
– Хазанов! – вскричала она, белея лицом. – Вы съели мои конфетки!
– Это не я…
– Во-он!
И он ушел. Его бы выгнали из института, потому что он бы не сдал ей экзамен никогда до старости. Мы с Маруськой очень хорошо представляли себе эту картину, когда совершенно седого Генашку на каталке с зачеткой и капельницей ввозят к ней в аудиторию. И она его опять выставляет вон, хотя ему не только уже нечем жевать ее конфетки, но нет уже сил даже развернуть фантики.
Его бы выгнали из института, это точно. Но она заболела, и он попал к другому преподавателю. Этот другой относился к Генашке не то чтобы с любовью, но с нежностью, что ли. Звали его Виктор Михайлович Полунин. В некотором смысле он чувствовал себя в долгу перед Генашкой. Дело в том, что этот самый Виктор Михайлович, по природе своей человек милый и добрый, имел одно увлечение. Он втайне писал басни. То есть он так думал, что пишет басни. И они ему самому, естественно, очень нравились. Больше никому они понравиться не могли в принципе. Это были такие не очень хорошо зарифмованные отрывки из «Морального кодекса строителя коммунизма», но про зайчиков и лисичек. И об этом никогда бы никто не узнал, кроме его несчастной семьи, если бы не Генка.
Не знаю как, но к нему это попало в руки, и он сразу понял, что это небесное провидение. Он взял этот бред, выучил и прочел на каком-то институтском вечере. Прочел по-актерски замечательно. Прочел так, что никого, в принципе, не интересовало, о чем это он. Все смотрели на то, как он это читал. Зал громыхнул аплодисментами. Мудрый Генашка тут же вызвал на сцену автора, и тот в этот вечер сразу состоялся как баснописец. То есть как дедушка Крылов и Сергей Владимирович Михалков в одном лице.
И, надо отдать ему должное, он это запомнил. Поэтому на экзамене он посадил Генашку рядом с каким-то отличником, который должен был решить за него все задачки и ответить на все вопросы, и потом просто передать листок Генашке, чтобы тот так же просто отдал его этому преподавателю. И все.
Так и было. Но поскольку в аудитории находился еще и ассистент, который тоже принимал экзамены, то, чтобы никто не мог не кого уже совсем ни в чем заподозрить, Виктор Михайлович громко задал Генашке дополнительный вопрос.
– Скажите, Хазанов, будут ли видны следы вот этой линии на этой плоскости? Да?
– Что?
– Я говорю, да?
– Какой линии?
– Так «да»?!
– Да.
– Отлично.
Через полгода Генашка уже учился в цирковом училище, но при этом числился в МИСИ. Два года его «прикрывал» замечательный наш математик Марк Иванович Сканави, который прекрасно видел, что у Генки дар божий и ему нужно учиться на актера. «Прикрывал», потому что в МИСИ была военная кафедра, а в цирковом училище нет. А позволить Хазанову попасть в армию было бы равносильно порушить всю систему обороноспособности не только нашей страны, но и всего социалистического лагеря.
Маруська сразу легко сдал начерталку с пятого раза, вымелся из института, позвонил нам, получил указания, что купить из выпивки, и поехал в Бескудниково, где мы его уже и ждали.
Добираться было довольно долго. Сначала пешком до «Павелецкой», потом на метро до «Новослободской». И дальше на автобусе. Это был такой вроде как экспресс, который делал всего одну промежуточную остановку на Савеловском вокзале и дальше шел прямиком до Бескудникова.
Маруська относился к тому поразительному типу мужчин, на которых как-то сразу и прочно западают женщины. Он был сух, подтянут, весь как будто на пружинах, всегда весел и потрясающе обаятелен. Он был смугл лицом, у него были черные волосы, такие же глаза и весь он был абсолютно такой типичный «итальянец», с итальянским же темпераментом. Вероятно, он был похож на какого-то своего далекого предка. Этот предок, видимо, еще в дохристианские времена в Палестине сошелся с женой какого-нибудь римского легионера, за что его прокляли все фарисеи и сундукеи и выгнали к чертовой матери из Иерусалима в пустыню Негев. Вот, наверное, там, среди барханов, и родился Маруськин прапрадедушка, который вошел в библейские легенды как страстный ходок, что и передал по наследству своему потомку.
Маруська, как утверждали все знакомые девушки, был потрясающим любовником, и его буквально передавали с рук на руки. Он был неугомонен и неутомим. И у него была одна отличительная особенность. Как только он «чуял добычу», у него тут же начинали двигаться ноздри, и на лбу вертикально вспухала и начинала пульсировать вена.
Нас могло идти по улице человек двадцать. Но та незнакомка, которая шла по противоположной стороне улице и на которую мы все пялились, вдруг переходила через дорогу, расталкивала всех, подходила к Марусе и задавала тот самый потрясающий по своему идиотизму вопрос, который мы сами задавали по сто раз в подобной ситуации.
– Простите, молодой человек, сколько сейчас времени?
Он легко и мгновенно знакомился со всеми, кто ему нравился, так же легко приводил их домой, и не было при этом никакой грязи, что ли. Все было как-то легко и естественно. Как настоящий друг, он еще ухитрялся приводить с собой не только ее саму, но и двух подруг для нас с Генашкой.
Они приходили с ним в нашу квартиру и уже не пропадали никуда. Им всем у нас нравилось. И они становились нашими товарищами. Они ходили по магазинам, относили наши вещи в прачечную, мыли посуду, покупали нам газеты и готовили всякие вкусности. И нам это очень нравилось тоже.
Короче говоря, после экзамена он привез с собой не только бутылку, но и стюардессу. Где он ее взял, понятия не имею.
В честь столь знаменательного события, как сдача экзамена, мы ее тут же окрестили Начерталкой.
Звали ее Надя. Это была очень крупная Надя. Рост у нее был что-то около метра восемьдесяти. Плечи, грудь, талию и бедра она имела одного размера. Когда они с Маруськой шли по улице, было ощущение, что мама ведет своего недоразвитого сына к диетологу.