Являются четверо.
Да, говорят, действительно пароход ваш уже в порту! Все верно, но без визы не можем никак!
Он в слезы, чуть не на коленях ползает, прямо волком воет: «Их бин кирдык! Кирдык! Пароход! Алес цузамен кирдык!! Шнеллер ту-ту! Шнеллер!»
Они говорят, ну, раз такое дело, пишите бумагу, что вы – это вы, директор и все такое.
Он пишет. Они говорят, это оно конечно, но нужно на бланке вашей организации.
Откуда бланк?! Какой бланк?!
Они говорят, ладно, нет и не надо, но нужна печать.
Печать? Какая печать?
Но вот оно, везенье!
Он раньше хрен знает где только не работал и, к счастью, печати эти зачем-то хранил и таскал везде на всякий случай!
И он говорит: да ради бога!
И начинает ляпать все, что у него было, на все, что видит: «Уплачено», «Разрешаю», «Утверждаю», «Госкино», «Госцирк», «Родильный дом имени Грауэрмана», «Хлебозавод № 8»…
У турок начинается падучая!
Тут опять надо знать страну!
У них прямо-таки благоговение перед бумагой с печатью, а тут сразу столько, и какие! Да еще деньги налом! Полный чемодан!
И турки понимают, что это очень, ну очень большой человек! Непонятно, правда, почему один, без сопровождения, и паспорт без визы!
Но кто его знает, может, он чей-то личный гость, кого-то из «этих»!
Дело тонкое!
Они опять говорят: счас!
И исчезают.
Он опять сидит.
Уже, правда, вроде как в бреду!
Кофе у него уже в ушах булькает, весь липкий от сладостей, и, так ему кажется, что танец живота исполняет для него этот самый его кирдык!
Проходит еще час.
Тут он вспоминает, что у него старый товарищ работает в нашем консульстве в Стамбуле.
Он начинает метаться в поисках. Хватает одного, другого – дайте позвонить в консульство, сейчас все решим.
Ну, уважаемый человек с деньгами, с печатями. Его ведут в кабинет начальника. На, звони. Он звонит.
Но он же «везун», каких свет не видывал!
Выясняется, что товарищ его уж как месяц назад помер.
Как помер?
Так помер. Сердце.
Батюшки, а как же теперь быть?
А никак. Ничем помочь не можем. Пока.
И ту-ту-ту…
Его обратно ведут.
Он орет: черт с вами, отдайте паспорт, я все прощу! Ничего мне не надо! Отдайте паспорт! И веревку, я полечу домой, я повешусь на родной березе, и пусть мне на могиле поставят мраморный кирдык!
Проходит еще час.
Он начинает биться в падучей.
А корабль в порту уже как полдня! Которые провезли кое-что в трусах и носках, ушли в город, остальной народ без денег, и, естественно, начинается буза! Директор с перепугу заперся в трюме и вылезать не хочет нипочем!
И этот, понимая, что смерть его легкой не будет точно, уже решает идти в Москву пешком, как какой-то незнакомый турок в военной форме спрашивает: а в чем, собственно, дело? Вы зачем тут у нас в Турции орете?
Опять снова-здорово.
Переводчик как попугай слово в слово повторяет всю историю!
Турок уходит, приходит обратно и говорит: те, которые с вами тут разбирались, сменились.
Вам вообще чего?
И все по новой.
Он бьется в истерике! Орет: «Яду мне!!! Яду!!! Яду мне турецкого!!!»
Скандал, звонки туда-сюда…
Но Турция! Человек с чемоданом денег, двадцать непонятных печатей.
Говорят: все, счас решим ваш вопрос. Пейте кофе!
И уезжают!
Врачи! Камфора! Кислородные подушки!
Но он же везун!
В VIP-зоне начинается легкая паника!
Все забегали, засуетились! Какие-то в штатском, военные, полиция…
Его с камфарой и врачами задвинули в уголок. Переводчик шепчет: ради Аллаха, тихо! Лично министр внутренних дел! Лично!
Свита, охрана!
Впереди невысокого роста седой такой господин с усами.
Наш, как был с капельницей, ураганом, врачей смело, к нему в ноги!
Ну, конечно, охрана! Его мордой в пол, руки за спину, рев, визг, скандал!
Ту т этот седой с усами делает знак рукой, мол, отпустите! Усаживает его на диван рядом с собой, пальчиком подзывает переводчика, и тот ему в поклоне объясняет, что и как!
Тот слушает, кивает, потом спрашивает нашего:
– Так чего же вы, господин мой, хотите? Вернуться в Москву или все-таки остаться здесь?
Нашего как молния ударила надежда на спасение! И он, уже ничего не соображая, стал как параноик бормотать:
– Хочу в Турцию! В Турцию хочу! Ради бога, пустите в Турцию!
Министр встает, подзывает помощника, что-то говорит ему, тот испуганно качает головой, но тот уже грозно: ну, ты еще тут!
Помощника смело, как и не было!
И вся свита вместе с шефом удаляется на посадку!
На прощание министр даже удостоил нашего одобряющим кивком!
И опять тишина.
Этого уложили на диван, сунули новую капельницу, кислородную подушку, и он впал в дрему!
А ему уже все равно. Он уже готов принять ислам, сам себе сделать обрезание и прямо сейчас предстать перед Аллахом с просьбой обратить его в почтового голубя, чтобы он мог долететь до корабля и нагадить на голову директору круиза за все муки, которые он тут претерпел!
Через час его растолкали.
Нарочный в форме, при погонах торжественно вручил ему запечатанный сургучом конверт и на хорошем русском пожелал: «Всего хорошего!»
И прямо чуть не на руках несут его с чемоданчиком к машине.
И говорят: вам куда?
Он тихо уже хриплым шепотом говорит: в порт хочу. Везут в порт.
Вон, говорят, ваш корабль, видите флаг, туда и идите. Он пошел.
Подходит к трапу.
Все на борту, естественно, орут: «Идиот, где тебя носит?!» Он машет рукой, дескать, все в порядке, привез я деньги, привез, счас всем все раздадим.
Подходит к трапу.
Там турок в форме. Ваш паспорт!
Он дает важно так конверт, мол там, смотри!
Турок рвет конверт, достает паспорт…
Смотрит…
Потом говорит: а где виза?
– Какая виза?!
– Как какая?! Ваша. Без визы вас на территорию чужого государства пустить никак не могу.
– Как чужого?! Это мой корабль, мое государство, видите, мой флаг висит, видите, видите!
Турок говорит: вижу, но это не ваш флаг, а ваш флаг вон над портом реет.
Он говорит: как это, я же русский!
Турок говорит: были, да, до недавнего времени, а теперь вы наш, турок, поздравляю!
Он в паспорт смотрит. Твою мать! Они из огромного уважения к нему, к деньгам, к печатям вляпали ему гражданство!
Привет…
Ну, слава богу, тут все мы с борта хлынули на пирс и в сутолоке и в толпе его завели на корабль.
Деньги он роздал, но весь оставшийся рейс сидел на борту, поскольку ни в одном из портов его на берег не пускали, как он есть турок, а турка с такой фамилией в групповой визе нет.
Русский есть, а турка нет.
Через две недели пришли обратно в Одессу.
Все сошли, а его не пускают.
Он орет: я наш.
Как наш, ты не наш, ты турок, перебежчик ты, гадина!
Продержали трое суток в КГБ, паспорт отобрали вообще.
Потом, слава богу, депортировали!
Еще в Москве вызывали несколько раз на Лубянку.
Больше он никуда никогда не ездил!
Не повезло человеку!
Хотя как сказать…
Аукцион
Аукцион замечателен тем, что это потрясающая концентрация. Нужно мгновенно реагировать на поднятый лот (или руку). Нужно при этом видеть весь зал одновременно, нет, неправильно, нужно чувствовать весь зал одновременно. Этот еще даже не среагировал, но ты уже внутренне понимаешь – созрел, сейчас клюнет. А тот вроде и торгуется, но он не покупатель, отступит точно. Темпоритм иной раз жуткий: 30 секунд лот. А если их, скажем, сто. Или сто пятьдесят. Плюс подготовка к аукциону.
В принципе, безразлично, что выставлено: антиквариат, машины или, к примеру, памперсы. Какая разница. Но в любом случае ты обязан знать или хотя бы иметь представление о предмете торгов, чтобы понимать конъюнктуру спроса, а не просто махать молотком. Интересно очень.
Был аукцион «старой ювелирки». Все как обычно, но при одном условии: номеров нет, рук никто не поднимает. То есть реагируй как хочешь. Черт его знает, то ли он глаз почесал, то ли цену поднял. И при этом полутемный зал. Начало девяностых годов, никто светиться не хочет, а цены «потолочные». Я взмок к десятому лоту.
А второй случай был в Грозном. Еще до войны, с моим старым приятелем Гелани Товбулатовым. Он при советской власти был простым опером в московской милиции. Потом ушел, организовал кооператив, потом фирму, стал довольно известным бизнесменом, попросил меня провести аукцион. Они со товарищи решили построить мечеть в Грозном.
Со всего света свезли в Чечню товар: холодильники, телевизоры, компьютеры, люстры, машин штук пятнадцать, какие-то картины, мебель и все такое прочее. Вы себе представляете этот набор по тем временам? Да еще в Чечне. Да еще все деньги на мечеть. Ажиотаж страшный.
Приехали, поселились в гостинице, прямо напротив Дома правительства.
Повторяю, это еще до войны было.
Аукцион назначен на 12. Клуб, или, вернее, маленький кинотеатр. Человек на четыреста. Зал полный, яблоку негде упасть. Жара страшная. Я, естественно, в черном смокинге.
Все очень доброжелательно, все улыбаются. Главное дело – до всего еще сажают за стол. Я говорю: мне нельзя. Они так в шутку, вроде, говорят: не пить нельзя, обида страшная, зарежут прямо тут, и все. Еле-еле отбился. Перед началом вышел имам, все встали и начали молиться. Причем имама должен был представлять я. Но мне сказали: если перепутаешь имя – зарежут тут же, я и не пошел.
Потом выступал еще кто-то. Мне опять сказали: если перепутаешь имя, ну ты понял! Короче, к началу я уже был готов продать смокинг, молоток, лакированные ботинки и сам построить мечеть, лишь бы остаться в живых.
Наконец, пригласили меня. Я вышел. Все встали, аплодируют. Имам что-то сказал, все опять стали молиться.
Потом имам ушел, все сели, и я начал. А лотов, меж тем, штук четыреста пятьдесят. Я и погнал в ритме. Где-то к пятидесятому лоту чувствую – устают. Ага. Следующий лот – какой-то огромный американский холодильник красного цвета.