Потом выключились оба…
Погасла люстра… Зато зажглись бра на стенах…
Затем поднялась крышка рояля, клавиши стали нажиматься сами по себе, как будто по ним ударяли пальцы невидимого пианиста… Опять зазвучал Похоронный марш Шопена…
Тут же за спиной Хозяйки отворилась дверь, и в зал в туманном мареве вплыла траурная процессия. Четыре странные фигуры медленно несли полуистлевший гроб, с которого лохмотьями свисали обрывки некогда дорогой ткани, с золотой тесьмой и такими же вензелями…
Вся процессия как бы «висела» в воздухе на некотором расстоянии от пола, хотя перебирала ногами, шагая в такт музыки…
Впереди гроб несли Толстый и Длинный…
Толстый – тучный господин в длинной ночной рубашке и ночном колпаке. Страшно потел, непрерывно вытирал пот со лба куском свисающей с гроба материи, что, однако, не очень помогало – пот ручьями стекал по его лицу, груди и спине… Господин был насквозь проткнут мощным копьем, тупой конец которого торчал спереди, а острый – с другой стороны, страшно пугая окровавленным наконечником шагающего позади…
Длинный – слепой, нескладный, худющий тип в черных очках. Видимо, несмотря на слепоту, палач. Был гол по пояс и одет лишь в черный кожаный фартук и такие же кожаные штаны. На ногах красные туфли с высокими загнутыми носами… На голове имел красный капюшон с маской и с прорезями для глаз, на который и были нацеплены черные очки. На свободном плече покоился здоровенный топор с зазубренным ржавым лезвием, который он придерживал обрубком руки с деревянным протезом…
Позади шагали остальные – Старик и Мумия…
Старик – очень древнее существо. Лысый, как коленка, однако с белой довольно густой бородой, которая клочьями торчала в разные стороны. Был он крив на один глаз, и жуткий глубокий шрам пересекал его лицо ото лба до скулы. Старик шамкал беззубым ртом, пытаясь что-то сказать, и надсадно кашлял. При этом единственный глаз его горел огнем в прямом смысле этого слова. Когда он открывал его, яркий «лазерный» луч яростно бил вперед, в спину Толстого, рубашка которого тут же начинала дымиться, а сам он потел еще интенсивнее. Старик был одет довольно прилично, но весь был покрыт тиной и водорослями. На шее имел он железный обруч с привешенным на цепи большим камнем…
Мумия была мумией. Нечто, совершенно закутанное в саван.
Странная четверка была, кроме всего прочего, закована в ржавые кандалы, которые глухо гремели при каждом шаге тоже в такт с Похоронным маршем…
Вся компания печально двинулась поперек зала…
Неожиданно крышка гроба стала с усилием приподниматься… Со скрежетом выползли удерживающие ее гвозди… С визгом вылетели и стали, как пули, со свистом летать по залу, рикошетируя от стен…
Крышка откинулась прочь, сполз в сторону рваный полог, и в гробу приподнялся и сел Скелет с гармошкой в руках. Растянул меха и, перебирая по клавишам голыми костяшками пальцев, запел неожиданным фальцетом:
Умер наш дядя,
Хороним мы его,
Он нам в наследство не оставил ничего…
А тетя хохотала,
Когда она узнала,
Что дядя нам в наследство не оставил ничего…
Допел, упал навзничь, и крышка захлопнулась с грохотом…
Одновременно дуплетом рухнула крышка рояля…
В жуткой тишине процессия проследовала через зал и «ушла» сквозь стену… На ковре осталась только мокрая цепочка следов босых ног, которая доходила до стены, поднималась по ней вверх и исчезала где-то под потолком…
Бра погасли… Вспыхнула люстра…
Самое поразительное было то, что сидящая в кресле женщина не только не испугалась, но вообще не обратила на это абсолютно никакого внимания…
Она некоторое время сидела неподвижно, потом залпом выпила вино… Резко встала, подошла к буфету, налила еще и снова выпила залпом…
Сняла трубку телефона и набрала номер…
– Алло!.. Кто это?.. А вы, голубушка, почему хватаете трубку, когда я звоню по личному?.. Мне плевать, куда он переключил! Ну-ка, соедини меня!.. Значит, пусть прервет свой сраный совет директоров!.. Так и скажи!..
Рыцарь на старинной картине неожиданно громко пукнул… Страшно застеснялся, покраснел, мотнул головой так, что на лицо с лязгом упало забрало, и опять застыл впереди войска со штандартом в руках…
Женщина дернула презрительно плечиком…
– Алло!.. Где ты ходишь, я уже час жду у телефона!.. Ничего не случилось! Что случилось? Как будто тебя интересует, что случилось!.. Ты когда обещал приехать?!.. Совет директоров? Очень хорошо! Тогда и живи со своим советом директоров! И спи с ним, и трахай свой совет директоров, извращенец, если я тебя не устраиваю! Можешь заниматься этим где угодно – в зале заседаний, в кабинете, в клубе, только не здесь! Потому что я не желаю видеть твой совет директоров у себя в постели!.. Почему-почему! Потому что я так больше не могу! Все, чтобы завтра был дома!..
И бросила трубку на рычаг…
Тут же погасла люстра… Зато зажглась толстая свеча в тяжелом подсвечнике… Мерзкое хихиканье раздалось у окна… Смолкло на мгновенье и опять повторилось…
На подоконнике сидела Смерть и, как деревенские косари, оселком точила лезвие косы.
Хозяйка сняла с ноги тапочек и раздраженно швырнула его, целясь ей в голову…
Смерть опрокинулась навзничь и исчезла вместе с косой…
Створки высокого окна с грохотом захлопнулись…
Раннее утреннее солнце осветило дом и сад…
На площадку прямо перед входом заходил на посадку вертолет…
Мягко сел, поработал винтом и заглушил двигатель…
Открылась дверца… Вышел пожилой мужчина, в костюме, при бабочке… С дорогим перстнем на пальце…
Прибывший был Хозяином дома, и звали его Андрей Иванович. Был он седовлас, солиден, и за версту было видно, что человек этот богат и знает себе цену.
Он принял от почтительно козырнувшего ему пилота крокодиловой кожи «дипломат» и направился к дому…
Чуть не сбив его с ног, из дверей выскочила Горничная… Растрепанные волосы ее стояли дыбом… Она тащила за собой здоровенный чемодан, из которого падали какие-то шмотки… Не обращая на это внимания, она семенила прочь, хрипло выкрикивая на бегу: «Нет, нет, не надо мне ваших денег… Ничего мне не надо… Я больше тут не останусь… Ни за что не останусь… Я боюсь их… Я их боюсь…»
Андрей Иванович постоял некоторое время, глядя ей вслед… Поднял с земли необъятный бюстгальтер, аккуратно повесил его на ручку двери и вошел в дом…
Некоторое время он стоял молча, прислушиваясь к звонкому грохоту, доносившемуся из гостиной, потом распахнул тяжелые створки высоченных дверей и шагнул внутрь.
Лариса Васильевна, стоя у резного буфета, доставала из него посуду, аккуратно протирала салфеткой и швыряла на пол. В момент, когда появился муж, она держала в руках старинный тяжелый фужер на витой ножке. Подняла его, полюбовалась на отблески света в хрустальных гранях, пальчиком смахнула невидимую пылинку и шваркнула об пол.
Андрей Иванович невозмутимо закурил, подошел к окну, закрыл его. Потянул позолоченный шнурок, задвинул шторы и, хрустя подошвами по осколкам, стал гасить свечи в канделябрах, переходя о одного к другому. Потом швырнул окурок в камин и повернулся к жене.
– Ну, в чем дело? – мягко спросил он.
– Мне скучно… Они мне надоели, эти твои привидения… – Лариса Васильевна говорила отрывисто, как будто отстукивала телеграмму, продолжая меж тем в том же ритме швырять на пол тарелки.
– Ты же сама просила дом с привидениями!
– Да, но не с такими же! Эти – как вареные мухи. Одно и то же, одно и то же! Гроб этот дурацкий таскают по ночам туда-сюда… Цепями звенят все время! Надоело! И марш этот похоронный все время, надоел!!!
– И что же ты от меня-то хочешь?
– Не знаю, договорись с ними! Пусть делают что-нибудь другое!
– Что другое?
– Не знаю что! Что-нибудь!
– Что значит договорись? Как ты себе это представляешь? Это же привидения, им по триста лет… Других не бывает! Это же пар, дым, ничто! Может, их вообще нет! Может, они существуют только в твоем воображении! Как это договорись, с кем? И о чем? Они всегда и везде себя ведут одинаково – ходят по ночам, гремят цепями, ухают! Не знаю, что еще им положено! Пятна кровавые оставляют… Они должны пугать, это их профессия!
– Так в том-то и дело, что мне не страшно! Они только прислугу пугают. Сегодня последняя удрала, дура старая!
– Но тебе ведь нравилось!
– Нравилось? Тебе бы нравилось, если бы за тобой какая-то рожа из зеркала подглядывала в ванной, когда ты моешься?
– Не знаю, наверное, нет. Но я же не ты. Ты сама говорила, что это даже пикантно!
– Но не каждый же день! Хоть бы кто-нибудь помоложе, что ли, хоть раз заглянул, а то старик одноглазый! Или мумия! Может кого-нибудь завести мумия?
– Но ты же меня заводишь…
– Не умничай!.. И потом, почему только ночью? Они днем спят, что ли? Почему их днем нет?
– Не знаю! Так у них принято – бродить ночью! Я не знаю почему! Наверное, ночью страшнее!
– Кому страшнее, им?! Мне не страшнее, я ночью сплю!
– Что ты от меня хочешь?
– Или пусть эти ведут себя по-другому, или гони их к чертовой матери и найди мне других!
– Очумела! Как этот гони? Кого гони? Их можно прогнать только вместе с домом! Могу дом продать, хочешь?
– Хочу! Хочу другой дом!
– Пожалуйста, только такого больше нет! Есть другие, но без приведений! С приведениями кончились!
– Как это кончились?! Ну, не здесь, пусть в Англии, в Германии, во Франции… Не знаю где! Захочешь – найдешь!
– Нету! Все, что было с приведениями, давно раскупили! Ты что, одна, что ли, такая?! Все хотят с приведениями! Этот дом был последний, больше в Европе нет!
– А в Америке?
– А на Колыме! Хочешь, я куплю тебе дом на Колыме, и ты сама через месяц станешь чудным приведением с кайлом!
– Ах, так! Тогда я уезжаю к…
– К маме?
– Мама умерла три года назад!