Лариса Васильевна в короткой шелковой ночнушке стояла у большого зеркала и смотрела на свои покрытые пылью голову и тело.
Потом некстати зло усмехнулась, произнесла «ну-ну» и, чуть приподняв подол, уселась на золотой унитаз.
Тут же, издав звериный рык, отпрыгнула в сторону, хватаясь руками за ягодицы.
Из унитаза торчала оторванная ею рука карлика и приветливо махала ей окровавленными пальцами.
Лариса Васильевна на цыпочках, прижимаясь к стене, приблизилась к унитазу и нажала на спусковой механизм. Раздался приглушенный всхлип, и все потонуло в шуме низвергающейся воды.
Рука исчезла.
Лариса Васильевна подошла к ванне, но не полезла в нее, а, минуту постояв, взяла в руки щетку на длинной ручке и стала со злостью тыкать в пенную гущу.
Ничего не обнаружив, все же не рискнула полежать, как обычно, полчасика в подогретой до нужных сорока двух с половиной градусов водичке, осторожно приняла душ и пошла одеваться.
Больше в это утро ничего особенного не произошло. Если не считать многократного исчезновения содержимого сваренных всмятку яиц из скорлупы, которая оставалась нетронутой совершенно, что приводило в истерику повара, и горничной, укушенной за задницу чучелом ирбиса, стоящим в углу столовой.
На Ларису Васильевну это не произвело ровно никакого впечатления, она только шваркнула с размаху палкой по спине чучело, выбив клуб пыли, и велела повару приготовить яичницу, которая, впрочем, исчезла со сковородки тут же, как только была готова. Вместе с ней из кипящей кастрюли исчез кусок мяса, на месте которого обнаружился довольно облизывающийся облезлый кот, и прямо на плите сидела полуголая тетка в кокошнике, призывно манящая повара пальчиком.
Услышав крик, Лариса Васильевна сняла со стены старинное ружье, переломила пополам, вставила патроны и, войдя в кухню, дважды бабахнула в потолок.
Тетка, подхватив кота вместе с кастрюлей, саданулась куда-то в кладовку, где и пропала, вызвав грохот хранящейся там посуды.
Лариса Васильевна помогла повару выбраться из холодильника, налила себе чашечку кофе и удалилась в гостиную.
Днем она поездила по магазинам, пообедала в кафешке и с грудой коробок и пакетов приехала домой.
Ничего особенного не обнаружив, она недовольно дернула плечиком и ушла к себе, где и занялась разбором покупок.
Поздним вечером, осторожно войдя в спальню с ружьем на изготовку, она дважды обошла кровать, потыкала стволом по одеялу, но все-таки не легла, а уселась в углу в глубокое кресло, держа перед собой заряженное дробью оружие.
Под утро она задремала.
Что ее разбудило, она не поняла, но какой-то холодок, пробежавший по телу, заставил ее проснуться. Она вздрогнула, но глаза не открыла, а лишь прищурилась, делая вид, что все еще спит.
Перед ней стояла группа полуголых каннибалов из африканского племени мамбила в набедренных повязках, прикрывающих только низ живота, и с копьями в руках. Лица были покрыты густой белой краской так, что остались видны лишь черные провалы глазниц и безгубые, от уха до уха нарисованные зубастые рты. Головы были покрыты причудливыми уборами из меха и перьев, носы проколоты огромными клыками каких-то животных, на груди же болтались ожерелья из человеческих ушей. Жуткое зрелище усугублялось тем, что они располагались полукругом возле разложенных прямо монастырских плит, покрывающих пол гостиной. Один из них, странный и толстый донельзя, стоял у большого плаката, на котором она узнала себя. На плакате она была изображена схематично в виде разрисованной на прямоугольники туши, как обычно изображают это у мясников.
Толстяк тыкал в плакат копьем, как указкой, что-то гортанно вещал на тарабарском языке, временами показывая на Ларису Васильевну.
Двое держали здоровенный шампур, готовый к употреблению.
Один, качая ногой, точил на станке большой нож так, что искры летели в разные стороны.
Другой держал в руках поднос с человеческими головами, которые, судя по стекающей на пол густой крови, были отрублены совсем недавно. Головы синхронно разевали рты и вполголоса тянули какой-то африканский ритмичный мотив.
Еще один, с сантиметром в руках, стоял возле нее и что-то записывал прямо у себя на ладони.
Удивительно было еще и то, что на голых задах каннибалов белой же краской были нарисованы мишени, с цифрами и пулевыми пробоинами в разных местах.
Как ни крепилась Лариса Васильевна, сердце ее от страха сжалось в комок и тело покрылось холодным потом.
Она вскрикнула, поджала под себя ноги и, не задумываясь, нажала на спусковой крючок.
Когда дым рассеялся, в зале никого не было. Лишь Лариса Васильевна мелко дрожала в кресле да на полу догорали угли костра.
Шли дни.
Привидения обнаглели до крайности и вели себя все более и более безобразно и разнузданно.
По ночам по дому бродили траурные процессии, где-то раздавались дикие крики пытаемых в подвале людей… Шастали полупьяные пираты с веревками на шеях, багровыми лицами и вывалившимися языками, которые за косы волочили за собой по полу развратных девок, распевающих фривольные частушки… Водолазы в полной экипировке вылезали из пены, когда она, уже сняв халат, хотела принять ванну… Самоубийцы регулярно вешались, стрелялись, падали головой вниз с потолка об пол, пили яд прямо из бутылок и, хрипя, испускали дух прямо перед ней, где бы она ни появлялась… Регулярно к ней обращались покойники с идиотскими вопросами типа: «Вы не подскажете, как пройти в морг, а то я выходил за сигаретами и заблудился?..» Иногда, судя по звукам в подвале дома, начинало ходить метро или поезда дальнего следования, с характерным перестуком колес на стыках рельсов. Иногда это были просто маневровые паровозы времен Первой мировой войны, издававшие свистки и гудки, после которых оставался вонючий угольный дым. Особенно действовали на нервы объявления по радио о прилетах, вылетах и задержках рейсов в аэропорту Гонолулу, трансляции футбольных матчей чемпионата Ботсваны и съездов Коммунистической партии Советского Союза из Кремлевского дворца, которые регулярно передавались ночью.
Прислуга, хотя с ней ничего особенного не происходило, уволилась, даже не попросив зарплаты, а нанимать другую Лариса Васильевна уже и не хотела, все равно никто долго не задерживался.
Завтрак она готовила себе сама, обедала в городских ресторанчиках, а ужин… ужинать она перестала вообще.
Спала только в кладовке, теперь больше похожей на музей оружия спецназа. Старинные, с инкрустацией багинеты и дуэльные пистоли хранились в стеллажах, готовые к употреблению. Гранаты лежали на полу рядом с матрасом, на котором она теперь спала. Перед дверью стоял пулемет Максима, заряженный лентой без патронов.
Пользоваться всем этим арсеналом она, правда, не умела, но выглядело все это железо внушительно и грозно.
Ночью она спала в нагруднике кирасы (breathplate или panziera), надетой поверх ночной рубашки, с шлемом (Helmet) на голове и в памперсах.
Успокоительные помогали мало, хотя она пила их горстями, и, чтобы заснуть, на ночь выпивала бутылку коньяку, отчего утром вставала с головной болью, раздраженная и злая.
Она заметно похудела, на голове обозначилась седая прядь, и временами дергался глаз.
Муж звонил Ларисе Васильевне несколько раз, но она не брала трубку, опасаясь какой-нибудь пакости. Не брала с тех пор, как однажды телефон в ее руке превратился в крысу, отчего она чуть не упала в обморок, а в другой раз телефонный провод превратился в змею и уполз под стол вместе с трубкой.
По дому она передвигалась теперь рывками, пригибаясь, как солдат под обстрелом, и стреляя из ружья во все, что двигалось. Правда, не попадала она никогда, оттого что дрожали руки.
Так продолжалось недели две или три. Она перестала замечать время, и если бы не листки календаря, которые теперь обрывались сами собой и, построившись в клинья, летали по комнатам точно с севера на юг и обратно, вообще нельзя было бы определить, какое сегодня число.
Однако шестого июля, в свой день рождения (она узнала об этом по бою старинных часов, которые обычно не ходили вообще, но именно в этот день традиционно били густо и громко), она, как обычно в этот день, скинув одежду, встала возле большого зеркала с бокалом шампанского в руке. Увиденные в отражении разительные перемены отнюдь не обрадовали Ларису Васильевну. Она постояла, молча, около получаса, разглядывая себя с ног до головы, потом зло сказала: «Ну, все!», залпом выпила шампанское, быстро оделась и укатила из дома прочь.
Вернулась она через два часа в сопровождении девяти мужчин, одетых во все черное, которые довольно долго таскали в дом что-то тяжелое и громоздкое. Она же сама сразу, хлопнув дверью, заперлась, но не в кладовке, а у себя на втором этаже в спальне.
Все это время, пока люди в черном шастали туда-сюда, изо всех углов за ними настороженно следили пять пар глаз и невесть откуда раздавался тихий шепот.
– Они что, еще кого-то наняли?
– С чего ты взял?
– Ну а зачем они тут тогда?
– Черт его знает, может, она ремонт затеяла…
– Да тише вы…
– Гроб подвинь, торчит из стены, не видишь?
– Это не гроб, это его задница…
– Жрать меньше надо…
– Что они делают, не знаешь?
– Откуда?
– Да замолчите вы оба!
– Куда ты полез?
– Мне не видно отсюда…
– Тихо, я сказал!
Она не выходила из спальни весь день, кроме одного раза, когда вышла, взяла трубку телефона, набрала номер и громко попросила мужа сегодня не прилетать, ибо сегодня она ничего отмечать не собирается, а назначит банкет в день их свадьбы двадцать второго сентября. Потом бросила трубку и опять заперлась в спальне.
И все это время до самого вечера незнакомцы двигались россыпью по дому, монтировали что-то тут и там, оставляя в местах монтажа мигающие датчики с надписью «Не прикасаться, опасно для жизни!».
И так же двигались за ними загадочные тени и шепот.
– И что теперь?
– Что, что теперь?