Жареный гусь, видимо, принял Красавчика за свою пассию. Выскакивал с серебряного противня, садился ему то на грудь, то на плечо, то на голову, подпрыгивал там, сладострастно крякая, и падал обратно на противень. При этом каждый раз из гуся на Красавчика выпадали печеные яблоки. Две утки ревновали страшно и щипали его, как только исчезал гусь.
Полковник принял ухаживания Дамы на свой счет. Встал, перегнулся через стол, лично налил ей бульон в тарелку, уронил туда свой парик, пальцами выловил и нацепил его себе на голову с прямотой римского гладиатора. Сел на место и принялся за еду. Смотреть, как он ест, было страшно. Он не оставлял после себя ничего: еда, напитки, вилки и ножи перемалывались с хрустом. Вставная челюсть выскакивала постоянно и начинала прыгать по столу, лязгая металлическими зубами. Он ловил ее и вставлял на место, она выскакивала опять, и так без конца.
Временами он начинал рассказывать, вероятно, о своих былых подвигах, и тогда над столом начинали летать ядра и пули, гремели взрывы, все заволакивало дымом сражений. Слышны были хриплые команды, стоны раненых и громогласное «Ура!».
Мальчик лепил из мороженого снежную бабу, получал подзатыльник от Дамы, извинялся, вытирал руки то о скатерть, то о штаны Толстого и тут же принимался лепить снова. Кроме этого он, как ему казалось, незаметно подкидывал в стерилизатор болезненного Господина объедки со стола, сыпал туда соль и перец. Самое большое удовольствие он получал, когда Господин привставал, чтобы дотянуться до чего-нибудь на столе, а он подкладывал шприц иглой вверх на его сиденье и дико хохотал, когда тот садился. Мальчик тут же получал подзатыльник и тюкался носом в мороженое.
Желтолицый Господин по-птичьи крякал, взвивался, хватаясь за уколотое место, и оказывался на коленях у Дамы. Та, естественно, принимала его за Герцога и, сжимая в объятиях, целовала взасос. Он вырывался, падал на место и принимался горстями пить таблетки. Потом вставал, гремя уткой, шел с бокалом к Герцогу, но силы покидали его, он терял сознание и опять падал на колени Дамы. Та целовала его, он вырывался, падал на свое место ровно на подставленный Мальчиком шприц, и все повторялось сначала.
Герцог однажды, в очередной раз съехав под стол, с удивление обнаружил, что ножек нет, а крышку держат на руках. Это заинтересовало его до крайности.
И каждый раз, опускаясь, он вставлял в глаз монокль и представлял себе, что…
Он с Дамой в спальне в страстных объятиях, а четверо наших героев с любопытством наблюдают за происходящим, держа кровать на руках…
Он же с ней же в ванне. Четверо в плавках держат ванну на весу с двух сторон…
Он же с ней же на кушетке у врача, которую держат на весу четверо в белых халатах…
И, наконец, он же с ней же в двуспальном гробу, который несут четверо в рясах…
Герцог практически ничего не ел, но пил много, хмелел на глазах и обращался с Полковником галантно и нежно, принимая его за Даму, которая поэтому и являлась ему в видениях под столом в офицерском мундире с шашкой наголо.
Меж тем силы таяли.
Столешница опускалась все ниже и ниже и, наконец, снова легла на пол.
Четверо стояли по углам, растирая затекшие руки.
Гости продолжали обед в каких-то диких позах – сидели на стульях, но ели с пола.
Конвейер меж тем продолжал исправно работать, но теперь десерт и фрукты падали на стол и на гостей сверху.
Коротышка вложил ядро в дуло пушки и поджег фитиль.
Ахнул выстрел.
Пробили и рухнули часы.
Вспух атомный «гриб».
Упала комета.
Подломились стойки, конвейер рухнул на пол и заработал с дикой скоростью, унося со стола все, что там было…
Рухнули люстра и стены…
От камина осталось только высокая труба, из которой продолжал вырывать столб черного дыма…
Что-то взорвалось с жутким грохотом…
Все охватило пламя…
Гости разъезжались сытые и довольные.
Герцог прощался с ними, сидя в кресле, которое держала на весу наша четверка в обгоревших смокингах и с перепачканными сажей лицами.
Полковник ускакал, размахивая саблей, верхом на палочке с конской головой.
Дама с Мальчиком уехали на велосипедном тандеме.
Болезненного Господина унесли на носилках санитары.
Пикап мчался по шоссе обратно, оставляя позади руины замка.
Обгоревшие обрывки вымпела «Агентства 00» гордо развевались на ветру.
Задание было выполнено.
Почор «Поле чудес общего режима»(киноповесть)
Часть первая
За иллюминатором мерно уплывал назад бескрайний лесной пейзаж.
В салоне вертолета чинно расположились два высоких военных чина. Судя по лицам, летели уже долго и хорошо. Вертолет был старенький и весь какой-то разболтанный. Из-за шума винтов оба друг друга практически не слышали, но несколько дорогих и уже опустевших бутылок говорили о полном взаимопонимании.
Генерал-лейтенант (кивая на пейзаж за бортом). Красиво тут!!
Генерал-майор. Еще минут двадцать!!
Генерал-лейтенант. Уйду в отставку, сюда с Натальей переселюсь! И внуков заберу!!
Генерал-майор. Давай по последней!!
Генерал-лейтенант. Как думаешь, Федор, согласится Наталья моя на эту глухомань?!
Генерал-майор. Тогда я один!!
Генерал-лейтенант. Полагаю, еще минут двадцать!!
Генерал-майор. Я бы на твоем месте, Константиныч, взял бы отпуск и пожил бы здесь недельку с женой и с внуками!!
Кабина вертолета.
Из кабины хорошо видны лес и поляна, на которой жарко горят три огромных костра, выложенных треугольником. Второй пилот держит ручку управления, первый – вяжет носок.
Второй пилот. Они там что, блин, совсем одурели?
Первый пилот (отрываясь от вязания). Чего?
Второй пилот. Чего, чего?! Как садиться-то, блин, я что цыпленок табака – жопой на огонь? На кой хрен они костры днем развели?
Первый пилот. Из уважения, дурень! Они их всегда разводят, когда генерал летит! Он их как видит, так в умиление впадает. У него дед в этих местах партизанил. На его костры по ночам наши самолеты садились.
Второй пилот. А-а!
Салон вертолета.
Генерал-майор (глядя в иллюминатор). Хор-рошо! Грибов тут – косой коси, и охота, доложу я вам, прямо-таки царская охота!! Но не дай бог тут спичку бросить – полыхнет до небес, сушняк вокруг!!
Генерал-лейтенант (выпив и взглянув в иллюминатор). Костры жгут! Молодцы, черти, уважают!! У меня прадед здесь партизанил. Он в отряде кашеваром был, вот на таких кострах похлебку для всего отряда варил. Немцы бомбили их каждую ночь, потому что он костры на ночь тушить забывал, старый хрен. Ха-ха!!
Генерал-майор. И потушишь нечем, если только дождь на неделю!! Ну, по последней!!
Генерал-лейтенант. Что?!
Генерал-майор. Тогда я один!
Вертолет медленно, поднимая вокруг столбы пыли, сел на площадку.
Генералов встречали на поляне несколько военных: подполковник Сосонин, майор Кручина, майор Титов, прапорщик Чиж, несколько рядовых. Все придерживают руками фуражки, чтоб не унесло. Прапорщик держал в руке холщовый мешок, чем-то наполненный.
Сосонин (пытается перекричать шум вертолета). Прапорщик! Пошли кого-нибудь к пруду, одного-двоих! Пусть раздеваются и сидят в воде, на всякий случай. Вдруг они опять после обеда порыбачить надумают… (Вдогонку.) И рыбы пусть целую авоську возьмут!
Кручина. Миклазян!
Рядовой. Я, товарищ майор!
Кручина. Беги, встань, как в прошлый раз, за поваленной елкой в малиннике. И шкуру, шкуру волчью не забудь напялить!
Титов. Это зря, Лева! Во-первых, они, даже если и захотят пострелять после обеда, все равно, как в прошлый раз, ребята холостыми заряжать будут, а во-вторых, зачем Миклазяну шкура, ты на его лицо взгляни, ему только раз из-за куста выглянуть, дураку ясно – вожак самку ищет!
Рядовой. Товарищ майор, может, кто другой? А то я с прошлого раза неделю сидеть не мог.
Чиж. В прошлый раз холостых не было!
Сосонин. А потому что не надо поворачиваться к начальству спиной!
Рядовой. Товарищ майор!
Кручина. Вы-пал-нять!!
Вертолет наконец-то приземлился. Вдалеке грянула музыка. У военных сразу же снесло куда-то в сторону кустов фуражки.
Прапорщик невозмутимо вынул из мешка точно такие же. Военные водрузили их на головы. Все по-мужски обнялись, и компания быстро пошла, придерживая фуражки рукой, вдоль высокого, окантованного рулонами колючей проволоки забора.
Кабина вертолета.
Второй пилот (протягивая руку к тумблерам управления). Вырубаем?
Первый пилот. Я те вырублю. Его же потом не заведешь ни в жисть. Будем так сидеть, тарахтеть.
А высокие гости уже шли по уютной ухоженной аллее. Все здесь радовало глаз: клумбы с яркими цветами, белоснежные поребрики дорожки, несколько довольно приличных гипсовых изваяний – девушка с веслом и мальчик-горнист в коротких штанишках.
Генерал-майор. Да! Красиво тут у вас, прямо пионерлагерь.
Генерал-лейтенант. Сосонин свое дело туго знает! Я считаю, тебе давно пора давать подполковника, Сосонин!
Сосонин. Товарищ генерал-майор, так я уже подполковник. Полгода как.
Генерал – лейтенант. А то ты что-то засиделся в майорах, Сосонин.
Когда группа отошла от парковых скульптур на приличное расстояние, мальчик-горнист неожиданно ожил, опустил свой горн и потянулся.
Горнист (мужским голосом). Бляха-муха! Затек весь! Сколько еще стоять-то?
Девушка с веслом (тоже мужским голосом). Стой как стоишь, Хруня! Другим еще тяжелей! Замри, трубочист!
Скульптуры замерли.
А гости уже вышли на плац.
Им навстречу выскочили три огромные расписные матрешки. Две на вытянутых руках держали подносы с караваями хлеба и деревянными солонками на расшитых рушниках. Матрешки были выполнены гуашью на фанере, дырки для рук были проделаны низковато, держать было крайне неудобно, и потому матрешки все время клонились вперед, роняя хлеб и соль. Расторопные солдаты тут же ставили все на место.
Третья матрешка была выполнена в виде бутылки с крантиком на причинном месте.
Генерал-лейтенант. Это по-нашему, Сосонин! Молодец!
Генерал-майор. Как говорит мой зять – ноу-хау! Новинка сезона! Жалко, фанерные.
Генерал-лейтенант. Прошлый раз ты мне этого не показывал.
Сосонин. Стараемся, Борис Константинович! Я три дня как из отпуска. Поэтому не все успел. В другой раз, даст бог, настоящих матрешек приготовим!
Генерал-майор. О! Это дело, откуда возьмешь?
Кручина. Над нами шефство хохломская фабрика взяла. Они матрешек выпускают. Можем заказать неваляшек в полный рост.
Генерал-майор. Тьфу!
Генерал-лейтенант. Вот это верно. Генерал-майору вечно одни неваляшки достаются, так Федор Платоныч?
Сосонин. Ну, как говорится, отведайте наши хлеб-соль!
Все отщипнули хлебушка, макнули в соль, пожевали.
Генерал-майор. Что-то соль… какая-то несоленая. Или мне кажется?
Сосонин (смущенно и гордо одновременно). Это толченый сухой спирт, я прошу прощения.
Генерал-лейтенант. А хлеб из чего?
Генерал-майор что-то шепнул на ухо генерал-лейтенанту и оба заржали.
На плацу замер строй.
Мужчины разных возрастов были одеты в темно-синие рубашки и брюки. На рукавах были видны какие-то эмблемы, на груди сверкали на солнце бейджи с фотографиями и какими-то надписями.
Гости прошли вдоль строя. Встали в центре плаца.
«Рав-в-няйсь! Смир-р-но!!» – скомандовал Сосонин.
«Здравствуйте…» – успел лишь крикнуть генерал-лейтенант, как, заглушая все, грянул духовой оркестр. Не очень стройно, достаточно фальшиво, но зато невыносимо медленно он играл «Турецкий марш» Моцарта.
Генерал-лейтенант что-то воодушевленно говорил строю. Понять, что именно, было невозможно, все заглушал «Турецкий марш». В конце речи строй гаркнул: «Ур-р-р-а!!!», и тут же сначала пошатнулась, затрещала, а потом и вовсе рухнула стена стоящего позади строя одноэтажного строения.
Сосонин. Это была наша старая баня. В честь вашего прибытия мы решили ее сегодня же снести! Будем строить сауну! Ура!
«Ур-р-р-а!!!» – гаркнул еще раз строй. У бани рухнула крыша. Сосонин (себе под нос). Не удержали, паскуды! (Гостям.) А теперь прошу к столу!
Кабина работающего на полных парах вертолета.
Второй пилот. Слушай, мы ведь так всю горючку выжгем.
Первый пилот. Вряд ли. Их обычно сразу после обеда приносят обратно, и мы улетаем. Хотя всякое бывает. Знаешь, что было с моим двоюродным братом?.. Он на Байкале служил. Лето было. Жара под сорок. Шли домой на «кашке». Проверяющий с ними летел, то ли полковник, то ли тоже генерал, говорит: стой, раз-два, купаться будем. Ну, и они зависли над озерцом, автопилот врубили, лесенку за борт. Тот говорит: все за мной, я плавать не умею! Ну, они разделись и бултых. Плескались, плескались, подплывают к лесенке, а лесенку не достать. А почему?
Второй пилот. А почему? «КА» – аппарат толковый, на автопилоте будет висеть на месте как привязанный.
Первый пилот. Он и висел на одном месте. А горючее-то выработалось, вертолет стал легче и чуть поднялся вверх. Совсем чуть-чуть, на полметра. Из воды уже не достать.
Второй пилот. А они что?
Первый пилот. А что они, утонули.
Второй пилот. А вертолет что?
Первый пилот. Тоже утонул. Сколько он может висеть в воздухе один, без экипажа? Их осудили посмертно. Дали гуманно, по десять лет строгого режима.
Второй пилот. А могли бы и расстрелять за такое.
Первый пилот. Между прочим, насчет утонули не знаю, а история правдашняя, нам еще в училище про это рассказывали.
Второй пилот. Я покемарю, командир?
Первый пилот. Давай, давай.
Уютная столовая офицерского состава ИТУ, чрезмерно и довольно безвкусно украшенная деревянной резьбой. За хорошо сервированным столом сидели оба генерала, штатский и руководство ИТУ. Все были уже навеселе. Говорили одновременно.
В углу негромко играл самодеятельный джаз-банд.
Генерал-майор. Хочу поднять стакан вот за что. Потише там! Главное управление исполнения наказаний – это, я бы сказал, наша элита! Не каждому дано служить там и не каждый способен подняться до уровня начальника отдела. Я хочу выпить за вас, товарищ генерал-лейтенант, за тебя Борис Константиныч, за твое отношение к людям, за твое, я бы сказал, доброе сердце, за двадцать девять лет службы и вообще! Дай я тебя расцелую, дорогой ты мой!
Титов. За товарища генерал-лейтенанта… Залпом!.. Рука на уровне орденов!.. Два коротких, третий с раскатом!!.. Ура!!
Все. Ура! Ура!! Ура-а-а!!
Генерал-лейтенант. Вот что я вам сказать хочу, ребятки! (Оркестру.) Эй, вы там, «Катюшу» давай! Что они у тебя тут, Сосонин, какие-то сопли с сахаром развели, пусть «Славянку» сыграют и погромче, чтоб сердце дрогнуло!
Сосонин погрозил кулаком оркестру, тот врубил на полную мощность.
Генерал-лейтенант. Другой разговор! Наливай, Николай Дмитрич, наливай всем по полной. Вот что я хочу сказать вам, ребятки. Прадед мой, Борис Константиныч, когда еще в партизанах был, ты не хмыкай, майор, у нас в роду все или Борис Константинычи или Константин Борисовичи, да! Традиция семейная у нас такая. Я ведь почему Борис Константиныч, потому что отца моего звали Константин, Константин Борисович. А деда Борис. Борис Константинович. Потому что прадеда звали Константин…
Генерал-майор (на другом краю стола). А что это у вас, майор, за часы такие оригинальные?
Титов. Где, товарищ генерал?
Генерал-майор. А вон на стене.
Титов. А это тут один умелец был, его от нас в позапрошлом году перевели. По сто второй отбывал. Часы он сварганил. Причем, обратите внимание, они ведь в обратную сторону ходят, не слева направо, а, наоборот, справа налево…
Генерал-майор. Еврей, что ли? Голда Мейер?
Титов. Да нет, вроде.
Генерал-лейтенант (Кручине). Вы меня понимаете, майор?
Кручина. Так точно, товарищ генерал-лейтенант!
Генерал-лейтенант. Товарищи офицеры! (Все встают.) За наших славных предков! За Борисов и Константинов! (Все выпили стоя.) Прошу садиться! Сосонин, хотел спросить, это что за часы такие на стене?
Титов. Разрешите, товарищ подполковник? Я, товарищ генерал-лейтенант, как раз докладывал товарищу генерал-майору про эти часы. Часы эти отсчитывают не сколько ему сидеть осталось, а сколько он уже отсидел. Причем вроде как пробьет последний час, они разваляться к чертовой матери! Как же его фамилия, забыл.
Генерал-лейтенант. И много у тебя такого всякого, Сосонин?
Сосонин. Да пруд пруди! Так, примерно сотни четыре всякого говна накопилось, я прошу прощения!
Титов. Часы, ножи, заточки, шахматы штук пятнадцать инкрустированные; три самореза, компас деревянный, между прочим, работает дай бог! У меня одна камера в БУРе до верху забита! Это еще до меня собирать начали.
Кручина. Можем открыть музей народного творчества.
Генерал-лейтенант (встает). Хочу я поднять тост за тебя, Сосонин! За таких, как ты! Хочу при всех отметить твои успехи, подполковник! И порядок у тебя, и оркестр играет. Правда, оркестр у тебя маловат. У Привалова оркестр человек тридцать или даже тридцать один, но не в этом дело! Хватка у тебя, Николай, и смекалка отличная! Между прочим, ты, майор, хорошую идею подал, музей – этого я еще нигде не видел! Музей – это ого-го, это мы самому Мурзину нос утрем! Давай музей, Сосонин, будем к тебе экскурсии возить. Верно я говорю, майор?
Кручина. Точно так, товарищ генерал-лейтенант! Будет музей, как в «Поле чудес», даже лучше!
Генерал-лейтенант. О! Вот это сказанул так сказанул! Ай да майор! Дай-ка я с тобой чокнусь! Молодца, ай молодца!! Тебя как зовут, Константин?
Кручина. Нет.
Генерал-лейтенант. Борис?
Кручина. Не совсем.
Генерал – лейтенант. Жаль. А башка у тебя хорошая! Слышь, Сосонин, а что, в самом деле, забабахай тут «Поле чудес»!
Кручина. Да хоть «Устами младенца»! Да хоть «В мире животных»! Вы только прикажите, товарищ генерал-лейтенант!
Титов (Кручине). Завязывай пить!
Генерал-лейтенант. Дело говоришь, майор! В такой зоне, как ваша, в образцовой, обращаю внимание, зоне, должно быть все!
Генерал-майор. Ты бы сел, Константиныч!
Генерал-лейтенант. Давайте же выпьем за тех, кого уже нет с нами. Товарищи офицеры!
Все встали, выпили до дна и, как по команде, грохнули стаканы об пол.
К крыльцу управления ИТУ подкатил «уазик».
В столовую вошел офицер, строевым шагом подошел к генерал-майору, что-то шепнул ему на ухо и застыл.
Генерал-майор. Константиныч! Слышь, Константиныч, машина пришла! Пора.
Генерал-лейтенант (поднимаясь). Определенно, ты молодец, Сосонин! И в документах порядок у тебя, и ЧП всего три за год, и по производственной линии, и принять умеешь, и вообще! За тебя! За наше с тобой «Поле чудес»! А из чего пить-то? (Ему тут же подсунули чашку из сервиза, он выпил и грохнул ее об пол.) На счастье!
Сосонин (резко встал). Товарищи офицеры! (Все встали «смирно».) Что-то вы совсем не побыли, Борис Константиныч! Я еще хотел клуб показать, мы ведь и рыбалку запланировали, и волка пострелять…
Генерал-лейтенант. Не беда, Николай! Служба! Удочки мы сейчас по дороге, конечно, забросим – рыбешка у вас тут отменная! (Офицеру.) Скажешь водителю, что мы у пруда остановимся минут на пятнадцать. Ну, чтоб не в последний раз! (Все подняли чашки, выпили и, по традиции, шваркнули их об пол.) «Поле чудес»! Хор-рошо, очень даже, доложу я вам, хор-рошо! (Музыкантам.) Ну-ка, ребята, сыграйте мне «Полюшко-поле» на прощанье! Николай, рассчитываю на тебя. Через неделю-другую заеду! Ну, прощай! А наверх доложу о твоей затее, можешь не сомневаться! Ну, жди гостей на свое «Поле чудес»!
«Уазик» сорвался с места и скрылся в клубах пыли.
Ворота закрылись.
Офицеры вернулись в столовую.
Заключенные стали сдавать синюю парадную форму. Солдаты, пыхтя, скатывали с газонов сетки с прикрепленными к ним неимоверно яркими искусственными цветами. Двое стучали молотками по лежащей на земле девушке с веслом, отбивая куски гипса. При каждом ударе, «девушка» басом вскрикивала: «У-е! У-е». Горнист лежал рядом, ожидая своей очереди.
Полувзвод разбирал остатки бани.
Снимали флаги, шарики, транспаранты.
Кабинет Сосонина.
Перед сидящим за столом начальником навытяжку стоял прапорщик Чиж.
Чиж. Товарищ подполковник! Я ума не приложу, как это получилось. Четверо держали, четверо на подстраховке стояли…
Сосонин (налил из графина полный стакан; залпом выпил; по привычке чуть не грохнул его об пол, но одумался). «Ума не приложу»! Тебя к другому месту надо прикладывать, если ума нет! Он это точно запомнит! Ну как это может быть, чтобы баня рухнула прямо на глазах у проверяющего?! Это же не кто-нибудь, это генерал Попов! Он же меня теперь достанет этой баней. Точно достанет! Приходи ко мне за баню… я тебя… обратно, взад, в майоры…
Чиж. А мы сауну построим. Разборную. На два человека. На товарищей генерал-майора и генерал-лейтенанта. Они приеду в другой раз и, это самое, прямо в сауне!
Сосонин. Что «это самое»?! Сауну он построит! С кегельбаном, блин! Ты в своем уме?! (Хватает со стола металлический бюстик.) Иди отсюда, пока я в тебя Дзержинским не запустил!
Чиж. Разрешите идти?
Сосонин. Сейчас точно брошу! Уйди с глаз!
Смеркалось. Прошел развод. Двое потащили куда-то огромную, больше метра в диаметре кастрюлю с надписью «Первое». Собака пробежала. У бараков началась перекличка.
Зажглись фонари на столбах.
У пруда искали сержанта, которому было поручено сидеть на глубине и подцеплять рыбу для генералов. Солдаты шарили баграми по воде.
Руководил поисками прапорщик Чиж.
Солдат. Нет, товарищ прапорщик. Вот, только авоська с рыбой.
Чиж. Что значит нет? Ищите лучше. Человек же не иголка, чтобы вот так взять и исчезнуть! Он же не мог там раствориться. Как его фамилия?
Солдат. Радов, товарищ прапорщик, его звали младший сержант Радов.
Чиж. Ну, если нет самого Радова, значит хоть тело то его должно быть. Ищите. Сейчас стемнеет, к чертям, и будем здесь во мгле кувыркаться.
Солдат. А может быть, здесь второе дно?
Чиж. Не умничайте, сержант. Ищите. Не найдете, будем считать, что это побег во время вашего дежурства.
Из тумана к берегу чуть слышно подплыла лодка.
Солдат. Стой! Кто идет?!
Рыбак. Да я это, я, Кузьмин!
Чиж. Степан Ильич! Ты тут нашего солдатика не видел? Он тут у нас купался. Вот теперь обыскались все.
Рыбак (неторопливо подплыл к берегу, неторопливо сложил весла, закурил). Солдатика не видел. А «уазик» давеча подъезжал. Мужики рыбачили… час, наверное, сидели тут… А потом поймали, видать, что-то… В багажник забросили и уехали… Они здоровую рыбину вытащили. Я такой в этих местах отродясь не видел…
Чиж. Та-ак! Живой был?
Рыбак. Чего? А! Трепыхалась сильно. И вроде как даже выла. Даже как бы матом. Я далеко был, на том берегу. А что? Случилось чего?
Чиж. Нет, нет. Все в порядке. Эй там, снимайте наряд! Пойду поделюсь этой радостной новостью с командованием. Вот ужас-то!
Кабинет Сосонина.
Сосонин, Кручина и Титов хмуро сидели за столом. Все время пили из графина.
Сосонин. Этого мне только не хватало… Мало мне бани…
Кручина. Да.
Титов. Что да? Иди вон рассолу глотни, еле на ногах стоишь!
Сосонов. Они мозгами там все поедут, когда он в багажнике орать начнет!.. И теперь с этим еще «Полем» что делать?
Титов. Каким полем?
Кручина. Чудес! «Полем чудес».
Сосонин. Помело ты, Лева, как пьяная баба! Кто тебя за язык тянул? «Поле чудес», «Поле чудес»! И что теперь? Ты будешь эту кашу расхлебывать?! Он ведь действительно запал плотно.
Титов. Да бросьте вы, мужики, это уж совсем несерьезно. Ляпнул человек под этим делом чушь какую-то. Это же исправительно-трудовая колония, какое здесь может быть «Поле чудес»?!
Сосонин. Ты его, Стасик, плохо знаешь! Он просто так ничего не говорит. Это у него вид такой… запанибрата, туда-сюда, а сам себе на уме. Нет, это он неспроста сказал. Сообрази, генералов всех посокращали к хренам, а ему уже шестьдесят четыре года. Ему выпендриться надо!
Кручина. Ну, давайте сделаем барабан или как он у них там называется. Призы наковыряем как-нибудь. Сектор «Приз» – дополнительная пайка, сектор «Плюс» – срок увеличивается.
Сосонин. «Суперприз» – условно-досрочное освобождение.
Титов. Вы, по-моему, оба рехнулись.
Кручина. Да я шучу. Шучу я, Стас.
Сосонин. Так. (Встал, пошел к двери.) На сегодня все! Пили ели – веселились, подсчитали – прослезились! Кто дежурит?
Титов. Я.
Сосонин. Не завидую я тебе. После встречи с Поповым надо в отпуск идти, а не на дежурство заступать. Ладно, поеду домой. Моя там извелась вся, звонила раз пятнадцать. (Кручине.) Идем, трепло, я тебя до дома довезу.
Затархтел мотоцикл.
Свет фары вспорол темноту и тут же растаял где-то в ночи.
Немного еще был слышен звук мотора. И все стихло.
Квартира Сосонина.
Хозяин ел, сидя у стола в майке, галифе и тапочках. Его жена тут же гладила белье и одновременно смотрела телевизор.
Елизавета. Сегодня Верка заходила.
Сосонин. Ну.
Елизавета. Сказала, что разводится с Чекмарем.
Сосонин. Туда ей и дорога. Сделай потише.
Елизавета. А я считаю, что он без нее пропадет.
Сосонин. Пропадет точно.
Елизавета. Он сопьется окончательно, вот что я тебе, Коля, скажу.
Сосонин. Сопьется.
Елизавета. Тебе что, все равно?
Сосонин. Я не понял. Ты предлагаешь мне что-то предпринять? Пить вместо него, например. Или что?
Повисла пауза. Сосонин придвинул к себе сковородку и стал есть котлеты прямо оттуда.
Сосонин. Кстати, а кто такой Чекмарь? Поставь, пожалуйста, чайник. И переключи на другую программу, смотришь дрянь всякую!
Елизавета. Что ты дурака-то валяешь. Ты что, не знаешь, кто такой Чекмарь? Высокий такой, лысый с насморком. То ли еврей, то ли грузин. А может, и нет – кто его знает. Картавит сильно. Вообще понять нельзя, что говорит. Верка его только с четвертого раза понимает. Если его разогнать и подойти поближе, тогда да. Но он плюется, когда шипящие произносит. Вспомнил теперь?
Сосонин. Понятия не имею, о ком ты! (Взял пульт от телевизора.) И кто такая Верка, я тоже не знаю. Это какая программа?
Елизавета. А-а! Ты же тогда не был с нами. Это из райцентра, такой толстый, вроде зам у Полетаева. Подожди. Вы же с ним на брудершафт еще пили у мэра. Не переключай! Сейчас «Поле чудес» начнется. Я его просто обожаю. Такой душечка этот Якубушечка. Так бы и съела с усами.
Сосонин. Господи! И здесь «Поле чудес», гори оно огнем! Можно хоть минуту прожить без «Поля чудес»! И не пил я ни с каким Чекмарем. Оставь меня в покое! У меня сегодня был ужасный день.
Елизавета. Не заводись! Я тебе что, мешаю? Кстати, «Поле чудес» – нормальная передача. А что еще смотреть? Тем более у нас вообще больше ничего не показывают! Николай!.. Колюня!.. Ты что, меня к Якубошке этому ревнуешь, совсем обалдел? Скажи, ревнуешь? Ну скажи, а…
Сосонин. Отстань! Если бы ты сказала, что звонил Никита и рассказал, как у него дела, я бы тебя с радостью выслушал. Но сын наш, судя по всему, не звонил. А про какого-то Чекмаря я слышать не хочу! Между прочим, если я еще раз в этом доме кто-нибудь ляпнет что-нибудь типа «Якубушечка», я его собственными руками вобью в черный ящик!!
Елизавета. Я тут не кто-нибудь!!
Сосонин. Я сказал!!
Отпихнул сковородку и закурил.
Зазвонил телефон.
Сосонин. Трубку сними.
Елизавета. Тебе надо, ты и снимай!
Сосонин. Не понял?!
Елизавета(в трубку). Квартира Сосониных!.. Стасик, ты? Сейчас позову. (Сосонину.) Тебя к телефону, псих.
КПП. С трубкой в руке Титов.
Титов. Николай, ЧП у нас!
Квартира Сосонина.
Сосонин. Слушай, дай пожрать, я только за стол сел! Вы там что, сами разобраться не можете? (Жене.) Тише сделай, я сказал!
КПП.
Титов. Послушай, здесь такое дело. Тут два летчика с того вертолета. Говорят, у них горючее кончилось.
Квартира Сосонина.
Сосонин. А генералы где?
КПП.
Титов. Летчики не знают. Они ждали до упора. Я так полагаю, генералы на машине уехали, а про вертолет забыли. Я запрашивал город, еще, говорят, не приехали. И с базы звонили, требуют вернуть борт до ноля часов. Грозят рапорт подать!
Квартира Сосонина.
Сосонин. Выезжаю. Лиза, котлет мне заверни. Ночую у себя, не жди!
Елизавета. Коля, я вспомнила, где ты мог видеть Чекмаря! На дне рождения Суржикова.
Плац ИТУ.
Раннее утро. Перекличка. Начинается новый исправительно-трудовой день.
В центре плаца стоит вертолет, который охраняет часовой.
Кабинет Сосонина.
Сосонин говорил по телефону. Кручина стоял у окна и курил, пуская дым в форточку.
Сосонин. Во-первых, вы мне не угрожайте! А во-вторых, я не понимаю, что такое «отправьте». Это легко сказать. На чем мы их отправим? У нас один автозак, и тот на ладан дышит – он по дороге развалится. У вас-то возможностей больше. Пришлите за ними еще один вертолет! Что значит на поезде? Вы, капитан, что думаете, что у нас здесь сортировочная? Ошибаетесь. От нас до ближайшей станции 20 км. И на этой станции ни один поезд не останавливается!.. Какое топливо?.. Нет, авиационного у нас нет и быть не может. Мы не авиапредприятие! У нас есть солярка…
Кручина задумчиво наблюдал, как к вертолету подошли два солдата с большим военным походным термосом, разложили кашу половником в миски. Один, встав на лесенку, подал миски в открытую дверцу кабины вертолета. Второй стал есть половником прямо из термоса.
Сосонин. Не знаю, что делать!.. Мы ваш вертолет на территории зоны хранить не имеем права… Забирайте и летчиков, и вертолет свой забирайте к хренам! Я жду до вечера, а потом мы его выкатим в чисто поле!.. А мне плевать, что с ним будет! Все, конец связи! (Бросает трубку.) Уму нерастяжимо! Мы еще должны их вертолетом заниматься!
Кручина. У меня, Николай Дмитриевич, одна мыслишка появилась насчет «Поля чудес». А что, если действительно пригласить сюда «Поле чудес» вместе с Якубовичем. Ну, скажем, подгадать к годовщине управления. Под это дело пригласить руководство и как забабахать все это в клубе. Они же кипятком писать будут!
Сосонин. Раскладываю все, что ты сморозил, на детали. Деталь первая. Что такое – забабахать в клубе? Во-первых, считай, клуба у нас нет. Этот барак, который ты имеешь в виду, рухнет, не сегодня завтра, как эта гребаная баня! Деталь вторая. Очень просто у тебя получается – взял и привез сюда Якубовича этого…
Оба посмотрели в окно, как летчики вылезли из вертолета и в сопровождении часовых куда-то направились.
Кручина. Куда это летчиков повели?
Сосонин (выглянув в окно.) В сортир. Я им запретил покидать борт вертолета. Только по нужде… И только в сопровождении.
Кручина. Так ездят же артисты выступать в такие места. Вон, в 32-м чуть ли не каждую неделю кто-нибудь приезжает. У них, говорят, даже «Любэ» было.
Сосонин. «Любэ». Ты знаешь, кто в 32-м сидит? Бывший худрук филармонии. А у нас кто? Зам. директора театра кукол? И кто к нему поедет, Буратино? Деталь третья. Ты с ним сам разговаривать поедешь?
Кручина. С кем? С Буратино?
Сосонин. Ой, ой, какие мы тут все юмористы! С Якубовичем!
Кручина (помолчал, глядя в окно). Слушай, а ведь у нас свой «Поле чудес» есть. (Открыл дверь и рявкнул коридор.) Никодимов! Дай дело Блажникова!
Сосонин снял трубку.
Ефрейтор Никодимов вошел, положил на стол папку, повернулся косолапо и вышел.
Кручина открыл папку и стал листать.
Сосонин. Слушаю!.. Так! Очень хорошо… До связи! (Вешает трубку.) Задергались! Сказали, что сегодня же привезут горючее. И вечером они улетят своим ходом. «Создайте пилотам нормальные условия и обеспечьте бесперебойное питание!» Создали уже, обеспечили! Извини, Лев, что ты сказал?
Кручина. Вот он, смотри сам. «Блажников Василий Аркадьевич, 1947 года рождения, так, место рождения, статья…»
Сосонин (заглядывая в папку). Екарный бабай, вылитый Якубович! Пошли!
Офицеры подошли к бараку, на котором было написано «Клуб». Поднялись на крыльцо и вошли, пригнув голову, чтобы не удариться о притолоку.
Ряды старых разношерстных стульев с ободранной тканью на сиденьях заполняли пространство возле какого-то подобия сцены, на краю которого стоял старый рояль без крышки. Над ним висел мятый, с разрывами экран. В полумраке у сцены кто-то шевелился.
Кручина попытался нащупать выключатель и тут же с криком «У, мать твою!» отдернул руку.
Голос. Не ищите выключатель. Дернет. Там два оголенных провода.
Из полумрака к офицерам вышел дед в стандартной робе.
Дед. Сейчас.
Ловко скрутил провода на стене – загорелись две лампочки.
Дед кашлянул, потер руки, произнес: «Только по быстрому, а то, не дай бог, кум нагрянет!», повернулся и замер, увидев, кто перед ним.
Дед. Гражданин начальник! Заключенный, это самое, Скобейда, статья… ну, вы знаете, это самое! Доброго здоровьичка, гражданин подполковник! Здрасьте и вам, гражданин начальник Лев Николаевич!
Кручина. Ты что тут делаешь, старый хрен?
Дед. Я, видите ли, привожу в порядок, это самое, библиотеку. То есть, значится, поднимаю культурный уровень вашего, то есть нашего, это самое, зэка до общероссийских стандартов! Как говорится: «На свободу с чистой культурной совестью!»
Сосонин. Это что, вся наша библиотека?
Дед. Так точно, гражданин начальник Николай Дмитриевич! Еще двенадцать книг на руках.
Сосонин. Где Блажников? Его сюда киномехаником поставили. Он должен в сидеть будке от побудки до побудки! Тьфу, стихами уже говорить стал!
Дед. Блажь? А на работе он, а как же, на работе, где же ему быть, он в будке. То есть, будка сама заперлась как-то, это самое. И он побег ключ точить. Можно, конечно, через окошко, это самое, но там решетка. Может, он там внутри, а вылезти не может.
Кручина. Отставить!
Дед. Извиняйте, гражданин начальник. Блажь, то есть, это самое, Блажников, по-вашему, он, это самое… Он ведь Блажь, потому, это самое Блажь, что Блажников его фамилия, да. Да еще Василий! И, этот самое, как сюда наладился, так сразу стал величаться Василий Блаженый, а потом и просто, это самое, Блажь. Он и вправду, граждане начальники, вроде как блаженый какой-то. За всех письма пишет. Слезные такие.
Кручина. Все! Хватит! Где он?
Дед. В лазарете. Заболел. Что-то у него с сердцем. Нет, прошу прощения, это самое, с почками у него что-то. Насморк.
Сосонин (Кручине). Пошли в лазарет.
Оба вышли из клуба.
Когда они уже спустились с крыльца, в проеме двери появился дед.
Дед. Я прошу прощения, гражданин начальник. Он что-то натворил?
Кручина. Тебе-то что?!
Дед. Видите ли, у нас сегодня, насколько мне известно, суббота, если я не ошибаюсь.
Сосонин. Короче.
Дед. Во вторник, четверг и, это самое, в субботу у нас здесь всегда кино.
Сосонин. И что?..
Дед. А крутит кино, я извиняюсь, всегда один человек, который умеет это делать, – это самое, Блажников. Его гражданин начальник майор Титов самолично назначил, потому что никого другого рядом не было.
Кручина. Короче, тебе сказано!
Дед. Гражданин начальник Николай Дмитриевич, я уважаю вас и гражданина майора, я это самое, считаю вас порядочными, интеллигентными людьми, хотя и в форме.
Сосонин. Господи, в чем дело-то?
Дед. Так вот сегодня ему бы пришлось девятнадцатый раз крутить «А зори здесь тихие», вторая серия. А в среду его предупредили, что если он еще раз запустит «А зори здесь тихие», вторая серия, то они его… сами понимаете, это самое, прямо в сортире. Вот он и слег. А так-то он здоров как бык. Вы уж, граждане начальники, мер не применяйте. Ни при чем он.
Сосонин. Все! Идем, майор!
Лазарет.
Несколько железных коек. Несколько больных. У одного стоит капельница, у другого нога в гипсе, подвешенная через блок, торчит поперек палаты, как гаубица.
Офицеры вошли в палату. За ними шмыгнул перепуганный фельдшер.
Фельдшер (на ходу). Поступил сегодня в шесть пятнадцать, еще до подъема. Был госпитализирован с диагнозом грипп. Гражданин доктор уехали еще вчера, поэтому… Вот он.
Кручина. Блажников, встаньте!
Из-под одеяла появилась небритая физиономия Блажникова и скрылась опять.
Кручина. Встать!
Блажников (резко сел на кровати). Я болен! У меня насморк. Филя, скажи!
Фельдшер. Да.
Кручина(фельдшеру). Кругом, шагом марш! (Блажникову.) Встать, сказал! Я сказал ВСТАТЬ!!
По этой команде вскочили все и застыли по стойке «смирно».
Блажников. Ну, встал.
Кручина. Встать как положено!
Блажников(становясь по стойке «смирно»). Заключенный Блажников. Второй отряд. Нахожусь в «больничке» по причине гриппа!
Сосонин. Мать твою, с ума сойти, как похож! Одевайтесь! Где его одежда?
Блажников стал медленно одеваться.
Блажников. Я все равно не буду показывать. Вы хоть меня расстреляйте – не буду!
Кручина. Помолчите, Блажников!
Блажников. Девятнадцатый раз вторую серию! Они меня замордуют! Не буду, что я себе, враг, что ли! Кручина. Сейчас оденетесь, и в административный корпус, там поговорим! Блажников. Можно подумать, что я это кино сам снимаю, как Бондарчук! Мне что дают, то я и кручу! Почему надо сразу крайнего искать?! У меня самого эти «Зори здесь тихие» вот где стоят! «Бричкина, прикрой меня!» Лучше сразу в БУР! Сосонин. Через пять минут чтобы был в моем кабинете! Все!
Через пять минут!
Офицеры вышли из лазарета.
Сосонин задумчиво протер платом фуражку. Кручина закурил.
И оба пошли в сторону управления.
Сосонин. Но это, честно говоря, форменное безобразие, Лев! Ты – замповос, это твой прокол, твой!
Кручина. Так у них там старый киномеханик помер, а новый, видимо, пока еще не родился. Я уже звонил туда сто раз. Они говорят, ждите, завтра привезем вам новый фильм. И так третий месяц.
Сосонин. Ну, ты мне-то лапшу не вешай! Радио нет, самодеятельности нет! Хоть бы футбол организовал бы, что ли! Что, в самом деле, за дела?
Кручина. А деньги? Полгода ни копейки! У нас кризис, мать его!
Сосонин. Это твой вопрос!
Кручина. Я – заместитель по воспитательной работе! Я что, замфин? Нет, ты скажи, я что, замфин?
Сосонин. Слушай, откуда он взялся, этот Блажников? Просто поразительно, до чего похож, прямо двойник, честное слово! Если ему немного физиономию отрихтовать…
Кручина. С последним этапом пришел, перевели из 86/417. Ты как раз в отпуске был. Между прочим, не ты один заметил, он у них прямо легенда ходячая был, первое место на конкурсе двойников по Дальневосточному управлению.
Сосонин. Интересная история. Прямо в яблочко история! Ну прямо в десяточку!
Кручина. Я вот как раз об этом и подумал! Но…
Сосонин. Что «но»?
Кручина. Боюсь, не выйдет ни фига. Понимаешь, он тюфяк! Действительно вроде как блаженный какой-то. Они его и там на конкурс чуть не в наручниках на сцену выволакивали.
Сосонин. Прорвемся, майор, ох, чует мое сердце, прорвемся! Не по центру, так с фланга, но прорвемся!
Кабина вертолета.
Второй пилот. Если они со «Слепцова» машину послали, то часов шесть еще куковать.
Первый пилот. Откуда же еще. Ясно, что из «Слепцова».
Ближе неоткуда. Вот, блин, в автомобиле проще. Кончился у тебя бензин – открываешь бензобак и писаешь туда. Второй пилот. Зачем?
Первый пилот. Остатки бензина поднимаются и немного можно проехать.
Второй пилот. А если писать не хочется.
Первый пилот. В нашей стране всегда найдется человек, которому хочется пописать в чужой бензобак. Слушай, чем они их здесь кормят? У меня изжога страшная.
Второй пилот. Сказали, из офицерской столовой. Не знаю, я, вроде, ничего.
Кабинет Сосонина.
За столом сидел Сосонин. Кручина стоял у окна.
На стуле, у стены, насупившись, сидел Блажников.
Сосонин. И больше не будем об этом, Блажников, успокойтесь. Никакого кино. Я обещаю. У нас к вам другой вопрос есть. На Первом канале есть один телевизионный ведущий. Так вот, нам с майором кажется, что…
Блажников. Пошло-поехало! В «Северном» достали с этим «Полем чудес», и здесь все сначала!
Кручина. Вы что, его родственник?
Блажников. Ага! Сын! Дочь внебрачная!
Сосонин. Не надо так, Блажников. Мы же с вами по-человечески разговариваем.
Блажников. Да потому что у меня это все вот где сидит!! Что я, клоун? По-человечески. Они тоже по-человечески начинали, а потом стали как дрессированную мартышку всем показывать. Скажи «Рекламная пауза», скажи «Рекламная пауза»! И попробуй не скажи! В шесть утра «рекламная пауза» – все на завтрак! Днем «рекламная пауза» – на обед! Вечером «рекламная пауза» – на ужин! «Черный ящик в студию» – тащи телевизор в красный уголок! Зверье, блин! Не, я ни в каком конкурсе участвовать не буду. Хватит с меня!
Кручина. А мы никакого конкурса и не предлагаем. Никаких конкурсов. Мы просто сделаем вам барабан и будете вести у нас «Поле чудес».
Блажников. Чего? Я? Вы что, думаете, меня из Кащенко к вам перевели? Да я лучше повешусь на крючке, чем буду позориться! Моя фамилия Блаж-ни-ков! Я осужденный по статье «217-прим» и в настоящее время отбываю наказание в ИТУ 48/322. И мне плевать, похож я на Якубовича или нет! Разрешите идти?
Кручина. Послушайте, Василий Аркадьевич, а ведь вы не просто похожи с Якубовичем, вы же с ним, можно даже сказать, даже знакомы.
Сосонин. Кто знаком? Как это знаком, не понял!
Кручина. Погоди, Николай Дмитриевич, погоди. Тут целая новелла, эпистолярный роман. Наш Василий Аркадьевич лично набрались наглости и отписали в столицу нашей Родины на центральное телевидение ведущему программы «Поле чудес» письмо. Так, мол, и так, я, заключенный Блажников, отбываю за мелкое хулиганство, так Блажников?
Сосонин. Мелкое хулиганство?
Кручина. Ну. Дал по роже одной гниде, которая к его жене в ресторане лезла, так, Блажников?
Сосонин. И что, за это два года? Вы апелляцию подавали?
Блажников. Между прочим, вскрывать чужие письма нехорошо. За это в угол ставят.
Кручина. Да бросьте, ваши письма только ленивый не читал! Их даже в газете публиковали!
Сосонин. И что дальше?
Кручина. И вложил в конвертик вырезку с фотографией и статью о конкурсе двойников. Мол, тяжело мне морально, помогите, раз уж мы с вами как две капли воды! А то, мол, до генпрокуратуры письма мои не доходят. А у вас там…
Сосонин. Погоди! И он ему что, ответил? Ответил он вам, Блажников?
Блажников. Ну, не ответил.
Кручина. И вы ему опять написали. А он опять вам не ответил. Итого три письма за истекший период. А вот, кстати, газетка и заметочка с двумя фото: вот он, вот вы. Как говорится, «найдите десять отличий»!
Сосонин. Так ответил он вам или не ответил?
Блажников. Ну, ответил. И не он, а его директор.
Сосонин. И что?
Блажников. Ничего. Написал, что Леонид Аркадьевич постарается вам помочь, но он очень занят. Ну, и все такое…
Кручина. Из чего и следует, что вы и с ним знакомы, то есть он о вас знает, так?
Блажников. Вы из меня «попку» не делайте. Не выйдет. Писал, не писал, а клоуном не буду! Не буду, и все! Вы что, не понимаете что ли?! Я и он? Есть разница? Я строитель, сколько раз повторять! Мало ли кто на кого внешне похож! Это ж застрелиться – все время себя с телевизором сравнивать! И потом, не умею, не умею!! Я строитель! Строить я умею! А кривляться при всех не буду! Не мое это дело! Хотите, я вам новую баню построю, а?
Сосонин. Можете идти, Блажников.
Блажников встал, нахлобучил шапку и вышел.
Раздался оглушительный взрыв. Со звоном вылетели стекла.
Кручина. Что это было?
Сосонин. Видимо, топливо для вертолета привезли.
Кручина. Да нет, скажешь тоже, это на карьере. Слушай, зачем ты его отпустил? Сейчас дожали бы в два счета.
Сосонин. Не. Не дожали бы.
Кручина. А сделать надо.
Сосонин. А сделать очень даже надо.
Кручина. И что теперь?
Сосонин. Теперь, Лева, остается у нас единственный выход.
Кручина. Князев?
Сосонин. Князь.
Кручина. Не круто?
Сосонин. Нет, не круто, Лева, в самый раз! Зови Стаса, это по его части.
Кручина. Стас спит. Ему двое суток положено.
Сосонин. Может, и к лучшему. Вызывай Князева!
Кручина. Смотри, Коля, как бы чего не вышло. Это уж вообще…
Сосонин. Товарищ заместитель по воспитательной работе! Зови Князя, Лева.
Кручина. Слушаюсь, товарищ подполковник!
Барак.
Задвинутый столом в угол, угрюмо сидел Блажников.
Перед ним, почти заслоняя Блажникова широченной спиной, сидел Князев. На столе мерцала свеча, стояла бутылка виски «Блю лейбл», тарелка с французским сыром, фрукты, пачка сигарет «Мальборо».
Блажь. Да как вы не понимаете?! Я даже не знаю, как они там, на телевидении отбирают игроков, о чем договариваются! За какие бабки! Да там же все туфта: в «черном ящике» дно двойное точно! Под барабаном козел какой-то сидит наверняка и тормозит, гад, когда надо! Вы что, думаете, они все эти подарки действительно дают с собой уносить? Счас! Отбирают при выходе, это же ежу ясно, и выставляют тут же опять на следующую передачу. Да у них там суперпризы только свои и выигрывают! Это же целая система!
Князев. Откуда знаешь?
Блажь. Знаю, в газетах читал.
Князев. Ладно. За базар ответишь. А без этого никак нельзя?
Блажь. А как?! Без этого мы в первом же туре все призы просрем!
Князев. Значит никак?
Блажь. Никак!
Князев. Ну, допустим, ты прав, дорогой товарищ. И я кругом на твоей стороне. Но! Вот в этом «но» вся твоя правда рассыпается, как махра на ветру! Ты знаешь, кто я?
Блажь. Знаю.
Князев. Хорошо. Выпей, пока я говорить с тобой стану. Ты, салага, сопля на веточке, ты пришел и ушел, тебе ведь полгода осталось, всего полгода. И прожить, как говорил писатель Островский, эти полгода надо так, что бы тебе лично не было бы мучительно больно.
Блажь. Ну не могу я, ну не умею, хоть режьте, не умею! Я налью еще, а?
Князев. Налей, налей. Сыр возьми. Он вонючий, но вкусный. За что же мы с тобой выпьем?
Блажь. За здоровье.
Князев. За чье, за твое? Тогда не чокаясь!
Блажь. Почему это?
Князев. Потому что из-за такой пыли, как ты, меня от дел оторвали. Потому что граждане начальники лично просили меня посодействовать в организации данного мероприятия. Слово я дал, что все будет правильно. Ты понимаешь, чмо, что это значит, что я слово дал? И люди ждут, когда тут у нас покажут свое «Поле чудес». Обрати внимание – не «как», а именно «когда»! И когда же оно у нас пройдет?
Блажь. Это вы, простите, у меня спрашиваете?
Князев. У тебя, у кого же еще мне спрашивать, нас тут двое.
Блажь. Да не могу я!
Князев. Очень надо это сделать, Аркадич, очень. Сделаешь – живи себе свои полгода тут при кормушке, нет – будет тебе «Спокойной ночи, малыши!». Такое мое решение. Мы тебя в сортире удавим. В смокинге и в бабочке.
Блажь. Послушайте, вы же разумный человек. Да ведь если не выйдет ничего, это позор и для вас тоже. Ну ладно, на меня плевать, но вы же слово дали, что все будет в порядке! Ну, не будет в порядке, не бу-дет!! Откуда он возьмется, порядок, с чего?! Я же вам говорю, у них там на телевидении все замазано, все! Машины, дачи, квартиры, холодильники эти в «черном ящике» – все подстроено! Вопросы, ответы! Как они все это делают?! Ну как?!
Князев. Усохни… Позор, говоришь. Позор – это плохо, это мы допустить не можем. А сделать надо… И что это значит? Значит, есть у нас с тобой только один выход.
Блажь. Какой?
Князев. Придется тебе, мил человек, притащить сюда этого самого Якубовича… Да, пожалуй. Эта мысль верная… Если не ты, значит, он, больше некому. Согласен? Вот и славно. Давай действуй. Даю тебе неделю. Семь дней тебя никто трогать не станет, ни на работы, ни на поверку, ни шмонать. Нет тебя семь дней, понял? Сгинул!
Блажь. Да где ж я его возьму?! КАК?!
Князев. Семь дней тебе, помни! Езжай и сделай!
Блажь. Какие семь дней? При чем тут семь дней? Как я поеду, куда? Через полгода я поеду! Это же зона!! Кто меня выпустит?!
Князев. А это наш вопрос. Мы тебе побег сорганизуем. А через неделю вернешься обратно… Это, пожалуй, мысль дельная, это можно. Деньги, билеты, встречи-проводы…
Блажь. Я в бега не пойду, мне всего полгода осталось! Хоть задавите, не пойду! На хрена оно мне сдалось! А если поймают? Пятерик как пить дать навесят! Нет уж, лучше хоть на куски порвите!! Да лучше я себе рожу напильником счешу!!! Нате давите меня на своей «бабочке»!!!
Князев. Дня за три до Москвы доберешься. Забьешь с Якубовичем стрелку. Ну, на базар день. Договоришься о дне его приезда, и назад. Сегодня у нас 4-е. Числа 28-го уйдешь, 5-го, ну максимум 6-го обратно. Пошло?
Блажь. Нет! Не пошло! Ничего не пошло!! Я сам сейчас на этой «бабочке» удавлюсь!!
Князев. Ну вот и хорошо, вот и договорились.
К КПП подъехала автоцистерна. Дважды вякнул сигнал. Потом еще дважды.
Кабинет Сосонина.
Сосонин(в трубку). Что значит въехать?! Еще не хватало. Ни в коем случае! Сейчас выкатим вертолет за территорию, пусть там заправляют, от греха подальше. Кручина сейчас будет у вас – все вопросы к нему.
От вертолета, который уже стоит на поляне за территорией, открепляют буксировочный трос. Рядом – цистерна.
От ворот группа заключенных тащит огромные ящики. Судя по тому, что каждый ящик волокут вшестером, они очень тяжелые. Подносят и ставят на землю у вертолета.
У открытой дверцы – Кручина, Чиж и оба пилота.
Первый пилот. Вот эти ящики?!
Кручина. Да. Полковник ваш просил помочь. Вы там небоскреб строите, что ли?
Второй пилот. Да нет, дачу, товарищ майор, типа дом отдыха для зам министра. Это, может, знаете – семнадцать километров от города, у Синих холмов, ближе к озеру…
Первый пилот наступил второму на ногу. Второй закрыл рот.
Заправщик отъехал в сторону.
Пилоты с Кручиной полезли в вертолет.
Человек шесть принесли очередной ящик, жутко смахивающий на гроб. Поставили на землю. Впечатление траурности момента усиливается из-за того, что каждый счел своим долгом склониться на крышкой и прошептать что-то. Полностью фраз было не разобрать, но иногда ветер доносил отдельные странные реплики, типа: «Не забудь, Петровичу пять двести, не забудь…», «Прям, как войдешь, дай ей по морде, чтоб не забывала…», «Слышь, скажи Семену, что Кот ссучился…».
Из двери кабины выглянул второй пилот, очумело посмотрел на происходящее, перекрестился и исчез в чреве вертолета.
Заключенные отошли в сторонку и закурили, пряча сигареты в рукава бушлатов.
Один остался. Сел на ящик. Постучал по крышке.
Заключенный (сидя на ящике). Ну, ты как там? Блажь (из ящика). Нормально.
Заключенный. Ну-ну. Сейчас мы тебя загрузим, а там, как говорится, «Черный ящик в студию»!
Блажь. Боюсь я.
Заключенный. Это зря. Как сказано, так и будет сделано, не сомневайся. Сгрузят тебя, как обычно, на складе, и все, больше про эти ящики никто и вспомнит. Так уже сто раз было. Вылезешь к вечеру и пойдешь себе спокойно куда глаза глядят.
Блажь. Об одном мечтаю.
Заключенный. Да брось ты! Тебе всего полгода осталось.
Блажь. Да нет! Мечтаю, чтоб в этом ящике сейчас не я, а этот Якубович бы лежал!
Заключенный. Все, замри!
Из кабины выпрыгнули второй пилот и Кручина.
Кручина. Вон, целый список продиктовали. Отводы, полуотводы, тройники, сгоны дюймовые, сгоны на три четверти, краны – тут черт ногу сломит. На десяти листах. Три ванны, унитазов 16. На хрена столько унитазов, обосраться, что ли? Плитка кафельная, ковровое покрытие… Прапорщик, дай-ка список! (Пилоту.) Распишитесь здесь… здесь… и вот тут еще.
Заключенные, пыжась, стали загружать ящики в вертолет.
Кручина. Ни пуха!
Второй пилот. К черту!
Пилоты забрались в кабину. Командир крикнул: «От винта!», и все торопливо отбежали в сторонку.
Кабина вертолета.
Второй пилот (надевая наушники). Только бы завелась! Только бы завелась!
Первый пилот (надевая наушники). Не причитай! Ну, с богом!!
Второй пилот. К черту!
Оба крестятся, стали щелкать тумблерами управления. Командир еще раз крикнул: «От винта!!» Запустился один двигатель. Потом второй. Вертолет поднялся, завис на минуту и, набирая скорость, ушел на восток, почти цепляя брюхом макушки деревьев.
Первый пилот. Гром – район, 48432, взлетел с точки, пойду через «Красное», «Березовку», «Песчаный остров». Базу считаю пятнадцать сорок пять! «Красное» доложу!
Диспетчер. 48432! Набирайте пятьсот метров, давление семь четыре восемь, «Красное» доложите!
Первый пилот. Пятьсот метров, семь четыре восемь на приборе, «Красное» доложу, 48432!
Вертолет пошел вверх и скоро превратился в точку.
На шум двигателя стали накладываться звуки и музыка из фильма «А зори здесь тихие».
В темном зале видны спины и головы. «Ах, не любил! – поет, отстреливаясь, героиня Ольги Остроумовой. – Нет, не любил он!» Автоматная очередь. Героиня падает.
Часть вторая
По огромному складу со свечами в руках медленно брели две деревенские старухи.
Склад напоминал то ли терминал таможенного конфиската, то ли магазин оптовой торговли; здесь было все: рулоны ковров и обоев, упаковки облицовочной плитки, бронетранспортер, чучело медведя, какие-то картины в рамах, десятки унитазов, мраморный «Писающий мальчик», катушки разнообразных кабелей и ящики, ящики, ящики. С потолка свисали люстры. Пыль, паутина и тишина. Было жутковато.
Первая. Последний раз я тута. Ноги прямо отмирают от страха. Говорю тебе, Зинаида, гиблое это место, как есть гиблое. Господи, спаси и помилуй!
Вторая. Ой же, и надоела ты мне, Кирилловна, с нытьем со своим! Кажный раз одна песня. Не ходи! Я вон в другой раз Маньку Слепову с собой возьму. Она хоть и не видит ни черта и глуха как пень, зато не боится. Тянет на ощупь, что под руку попадет, и довольна. Подержи свечу-то, я пару упаковок «Олвейс» возьму. Мой их в сапоги кладет. Говорит, все, как на этикетке – сухо и не пахнет.
Первая. Как же, не ходи, а жить на что? Пенсию не видала с тех пор, как на нее вышла. А тут вона добра сколько, почитай, пятый год вся деревня кормится. А все одно – место гиблое! Вон дед Семен тут о прошлом годе черта видел. Толстый, говорит, такой и в погонах.
Вторая. Какого черта? Погоди-ка, порошка стирального полмешка отсыплю…
Первая. Вот тебе крест святой! А кто ж еще? Матом крыл, прям нечеловеческим голосом. Черт это, верно говорю. Спаси, Господи!
Вторая. Унитаз брать будешь, вон голубой стоит?
Первая. Не, я в прошлый раз взяла, еле жива осталась. Он же тяжелый. Ну, я тащила, тащила. Прям спину свело. Села передохнуть. А тут участковый наш Егоркин на мотоцикле. Глядь, посреди дороги я на унитазе сижу. И, главное дело, кряхчу еще. Спину-то свело не сказать. Он как увидел, прям с мотоциклом в кювет. Кричит: ты что, старая карга, другого места не нашла, хоть бы за куст присела! Почему на дороге?
Я говорю: не ори, Егоркин, прихватило меня. Он, веришь ли, за пистолет схватился. Думала, так Богу и предстану на унитазе.
Вторая. И что, застрелил он тебя?
Первая. Не, не успел. Он потом как понял, в чем дело, от смеха прям с пистолетом в руке и обосрался.
Вторая. О, глянь, опять обои навезли… А это чего за ящики?
Первая. Брось ты, Зинаида, это-то навряд до дому допрем, куда еще-то? Пошли отсель, чего-то нехорошее чую. Прям сердце книзу подъекивает.
Вторая. Держи свечу повыше! Еще! Да не капай ты! «Верх. Не кантовать… Спецгр…» Что это «спецгр»? Дура старая, ты всю табличку воском закапала! Держи ровней! Придется открывать.
Первая. Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Ой, не открывай!
Вторая. Ага, как же! А вдруг там чего нужное. Лом подай! Куда ты, не это, это коса! Вон лом лежит!
Первая лихо поддела ломом доски и, с противным скрипом выдирая гвозди, сорвала крышку с ящика.
Пламя свечей осветило Блажникова, небритое лицо которого слабо проглядывалось из-за каких-то позолоченных деталей и промасленных свертков и стружки, которыми он был засыпан с головы до ног.
В полной тишине картина была прямо-таки вдохновенная: две старческие фигуры со свечами, склонившиеся над святыми мощами.
Потом события сразу и вдруг стали наслаиваться одно на другое.
Блажников открыл глаза. Сел в ящике, мягко улыбнулся и сказал: «Доброе утро!»
Бабки уронили свечи в ящик. Тут же вспыхнула стружка. Бабки отпрянули. Кругом затрещало, покатилось, забабахало.
Сверху на старух сыпанул то ли цемент, то ли гипс. В один момент они превратились в жутковатые приведения со страшно выпученными глазами. При этом одна как была, так и осталась с ломом в руках, вторая с косой. Блажников заорал и вскочил в ящике, стряхивая с себя горящую стружку. Бабки взвыли от ужаса. В отблесках горящего ящика Блажников увидел перед собой две страшные белые фигуры и, наверное, решил, что за ним пришла смерть с косой, причем не одна, а с подругой с ломом. Видимо, чтоб уж наверняка. Он дико заверещал по-поросячьи и рванул к выходу. Упал, вскочил, упал снова, опрокинул на себя бочку с чем-то липким, зацепился обо что-то, рванулся, тут же был весь обсыпан пухом из разодранной перины. За ним с воем, потрясая косой и ломом, неслись старухи.
Слава богу, выход был рядом.
Как раз в это время на территорию стройки торжественно и громко вошла СВАДЬБА. Во главе шли молодые и красномордый полковник с огромным образом в руках. Рядом, переваливаясь, топала полковничиха.
Все остановились посредине двора, ровно напротив ворот склада. Полковник успел произнести только: «Это все вам, дети мои! Покой вам и уют!»
И именно в эту секунду из распахнутых ворот склада, дико воя, вывалились три страшные до ужаса фигуры: одна вся в пухе и перьях и две других с косой и ломом – белые и жуткие до обморока.
Останкино. Второй этаж.
Музыка. Аплодисменты. Милиционер распахнул тяжелую створку дверей с надписью «4 студия», козырнул и отступил в сторону. Из студии в холл вышел Якубович. Усталый, потный. В водолазном костюме и свинцовых ботинках, правда, без шлема. Видимо, только что закончилась съемка.
Цветы, улыбки, приветственные выкрики.
На ходу раздавая автографы, пожимая чьи-то руки и фотографируясь, привычно принимая те или иные позы, шоумен, плохо скрывая раздражение, тяжело топал по коридору в свинцовых ботинках. Едва успевая за ним, рядом семенила «свита»: Лиана – молоденькая ассистентка с термосом, Наташа – редактор и Анатолий Борисович – директор программы.
Директор. Аркадич, ну не могу я в каждый «черный ящик» класть по машине! Где я их возьму? Товарищи, дайте пройти.
Якубович. Где хочешь, там и бери! Ты директор, это не моя головная боль! Девушка, вы мне сейчас носом глаз выколеите! Нищета хренова! Это я не вам! Абсурд, Борисыч, абсурд! Это должна быть очень дорогая по призам программа, очень!! (На руках у Якубовича оказывается ребенок.) Чей это ребенок? Хорошо, я подержу вашего мальчика. Куда смотреть? Только быстрее, пожалуйста!
Лиана. Товарищи, товарищи! Да расступитесь вы, дайте пройти человеку! Мы всем все подпишем! Леонид Аркадьевич, у вас совещание, Леонид Аркадьевич! Товарищи!
Якубович. Где Дронов? Я его выгоню к чертовой матери! Он меня описал! Где его мама?
Лиана. Дронова? А, поняла! Товарищи, где мать ребенка? Товарищи!
Директор. Что ты заводишься по пустякам, у тебя еще две съемки! Ну, вышли девчонки чуть позже, ну что такого?
Наташа. Леня, честное слово, это не я – это компьютер. Я вообще с этим игроком не встречалась, это замена. Понимаешь, Мамукашвили сняли с самолета, он вместо своего паспорта взял случайно паспорт жены брата. А Шапиро никто не вызывал, это вообще из «Сам себе режиссер». Случайно дни перепутали. Я и поставила вместо Мамукашвили. Я же не могу за всем уследить – полторы тысячи писем на каждую передачу. Кто знал, что он женщина с двумя детьми. А петух классный, правда, классный петух?
Якубович. Это совсем не пустяки, Толя! Я говорю: «Приз в студию!» – и шесть минут никто не выходит! Это совсем не пустяки!! А Шапиро твой!!
Наташа. Он, вообще то, твоя, он женщина, так получилось.
Якубович. Мне плевать он «он» или «она», этот твой Шапиро! Он все время писает! Я весь мокрый! Слушайте, есть, в конце концов, у этого ребенка мать?!
Лиана. Товарищи, кто мама Шапиро? Мама Шапиро, возьмите своего Шапиро у Леонида Аркадьевича!
Директор. Да разойдитесь вы наконец, дайте же дверь открыть!! Все, все, все, потом!
Вся компания вваливается в комнату. Дверь с надписью «Поле чудес» закрывается перед носом двух десятков поклонников.
Колодец у дороги.
Блажников вытянул ведро с водой и принялся кое-как счищать с себя пух. Потом запрокинул ведро и стал пить через край.
Голос. Мил человек!
Блажников опустил ведро и замер. Прямо перед ним – «лицо в лицо» – стоял здоровенный бык. На одном роге висела милицейская фуражка. На боку быка был привязан кусок картона, на котором коряво было написано: «Скот пасется на траве! Чарльз Дарвин». Блажников икнул от страха. Бык пустил слюну и угрожающе наклонил голову.
Блажников отступил на шаг, повернулся, чтобы рвануть прочь, споткнулся и рухнул, опрокидывая на себя ведро.
Голос. Вставай, блаженный, эк тебя!
Блажников встал, поднял руки вверх и открыл глаза. Прямо перед ним стоял старый пастух в вытертой шинели и с кнутом.
Пастух. Ты чо дергаешься-то, мил человек? Больной, что ли? А ну, дайкася ведро-то!
Пастух забрал ведро, достал воды, попил, полил себе на голову. Подошел к быку и со словами «Спасибо, Митрич!», снял с рога фуражку и водрузил себе на голову. Поставил ведро с водой перед скотиной.
Пастух. Куришь?
Блажников. Нет.
Пастух. Ну-ну… Рожа у тебя больно знакомая. (Свернул гигантскую самокрутку.) Сбежал?
Блажников. Кто, я? А что? Я, это самое…
Пастух. Вижу, что сбежал. Я тоже сбегал. Разов восемь.
Блажников. Нет, что вы, то есть да, конечно, но это не то, что вы думаете!
Пастух. Точно, разов восемь или девять. А по-другому их нипочем не взять. На, затянись разок.
Блажников. Не курю.
Пастух. Зря, оттягивает. Ты правильно сделал, что сбежал. Оне, бабы, только когда сбежишь, ценить начинают. Но характер держи. Дней шесть-семь, никак не меньше, а то все спортишь. Но и не более. Без мужика застояться может.
Блажников. Ну, в общем, я как раз на неделю.
Пастух. И правильно.
Блажников. Ну, как сказать.
Пастух. А мы в Москву идем.
Блажников. Вдвоем с быком?
Пастух. Почему вдвоем, всем обществом. Вон, глянь.
Старик ткнул самокруткой куда-то за спину Блажникова. Тот обернулся.
Мимо колодца по дороге двигалась живописная группа стариков. Одеты они были так же, как Пастух, – кто во что горазд, а разнообразие головных уборов просто поражало – от зимней шапки-ушанки до соломенной шляпы с пером. У всех за плечами были котомки и оранжевые каски. Многие с посохами. Двое стариков посвежее держали впереди транспарант «Всероссийское движение ПАСТУХИ РОССИИ» с гербом. Шли медленно.
Позади всех так же медленно двигался микроавтобус «скорой помощи», в котором сидел духовой оркестр.
Рядом бежала облезлая дворняжка.
Народ поглядывал на Блажникова, добродушно посмеивался, перешептывался.
Из толпы как-то мягко, по-кошачьи вынырнул вдруг неказистый старикан. Сунул в руки Блажникову сторублевку. И замер, по-птичьи наклонив голову набок.
Блажников, оторопело произнес: «Спасибо» – и спрятал сторублевку в карман.
Старик нахмурился.
Старик. А ну верни деньги взад!
Блажников(вынимая деньги). Извините.
Старик. Распишись!
Блажников. Зачем?
Старик. Что, трудно, что ли?
Блажников расписался на сторублевке. Старик выхватил у него денежку из рук, аккуратно сложил вчетверо, завернул в тряпочку и сунул куда-то за пазуху. Сказал: «Спасибо».
Потом погрозил почему-то Блажникову пальцем и со словами «А то ишь ты, паскуда!» исчез в толпе, как и не было.
Москва. Угол Садового кольца и Каретного ряда. Вдали виднеется Останкинская телебашня.
Марина стояла, прислонившись спиной к своей машине, и, набирая номер на мобильном телефоне, выклянчивала у постового права. Рядом в милицейском «жигуленке» с мигалкой курил капитан.
Марина. Ой, ну что вам, жалко, что ли? Ну, хотите, я перед вами на колени встану! Черт, опять занято! Честное слово, я больше не буду!
Постовой. И давайте не надо, это самое! Нарушили, такое дело, отвечайте. Вон сберкасса. Оплатите, и квитанцию привезете в это самое. Понедельник, среда, пятница, такое дело, с 10 до 14. Вторник, четверг, это самое, с 15 до 19. И не надо козырять тут, такое дело, знакомыми артистами. Вы сами по себе, это самое. Они сами по себе. И давайте, такое дело, пройдем с проезжей части.
Марина. Какими знакомыми?! Это мой муж! Якубович Леонид Аркадьевич. А я Якубович Марина Викторовна, вот же написано! Ну честное слово! Ну честное-пречестное. Вон Останкинская телебашня, видите?
Постовой. Ну, вижу, это самое, и что?
Марина. Ну вот, а вы не верите!
Капитан(из машины). Пикалов, кончай базар, поехали!
Марина. Минуточку, я дозвонилась! Алло, Ленюшка, это я, Марина!.. Я знаю, что у тебя съемки, знаю. Не сердись, но у меня опять права отобрали… Я на Каретном проехала на желтый свет…
Постовой. На красный!
Марина. На желтый! Честное слово на желтый! А он не верит, что ты мой муж… Вас к телефону!
Постовой(в трубку). Младший лейтенант дорожно-патрульной службы Пикалов!.. Честно, это самое, это вы или не вы?.. Нет, это самое, честно?! Да, Леонид Аркадьевич, да зачем? Да какие два билета! Говно вопрос! Конечно, отдам!
Капитан (выходит из машины, берет у постового телефон). Алло, Аркадич, это Киреев из 89-го! А можно четыре?.. Класс, теща обалдеет!
Поскольку горел красный, рядом стоял пожарный «ЗИЛ». Брезентовый с головы до ног майор, услышав последние слова, вывалился из машины и выхватил у капитана трубку.
Майор. Алло, Леонид Аркадич! Леонид Аркадич, а еще восемь можно? Грабников говорит. Шесть лет нашему депо, вы поймите, Леонид Аркадьевич, они ж прямо с дежурства. Вот спасибочки! Век не забуду! Если что, звоните прямо мне! Ноль один!
Тут же трубку из рук пожарного майора вырвал человек в белом халате. За его спиной как горох высыпались из «рафика» санитары и привязанный к носилкам загипсованный больной. Врач вымолил еще четыре билета.
Трубка стала переходить из рук в руки. Подъезжали все новые и новые машины, водители и пассажиры узнавали, в чем дело, и вливались в толпу страждущих попасть на передачу.
Сделалась пробка. Стали записывать номера на руках. Уже никто не знал, что дают, но очередь к телефону росла как на дрожжах.
Движение встало окончательно.
Они шли прямо позади транспаранта: пастух с быком и Блажников. Остальные тащились сзади с песней «Шел отряд по берегу, шел издалека…».
Блажников. Интересное кино, значит, всем по бутылке?
Пастух. Всем до одного. По тыще рублей и по бутылке на брата. Вообще-то, нас раньше больше было. Кто ж откажется. Но многие отпали в прямом смысле. Все же возраст. Нас когда за это дело агитировать стали, да еще по тыще рублей, да по две бутылки – одну сразу, вторую, значит, кто дойдет, – так даже те записались, которые почитай уж годов по пять-шесть вообще с коек не вставали. А что скажешь, денег то нет ни хрена.
Блажников. Твою мать! Блядство это. Вот все вот это называется простым русским словом блядство!
Пастух. Называется все это не блядство, а акция протеста.
Блажников. Ага, так значит. И против чего же вы, если не секрет? Вам сказали, против чего вы?
Пастух. Да вроде мы и не против.
Блажников. Что значит – не против? Что же это за акция протеста, если вы не против?
Пастух. Нам как-то так объяснили, что мы не против, а вроде даже как бы за.
Блажников. Не понял, как это?
Пастух. Ну, мы, то есть, против тех, кто против! Что ты пристал ко мне? Хрен его знает! Сказали, до Москвы дойдете, там скажут – за мы или против! Ты сам-то сообрази – таким ходом нам черт его знает сколько до Москвы шагать. А за это время все с ног на голову поменяться может. Кто ж сейчас сказать может – за мы тогда будем или против!
Блажников. А каски зачем?
Пастух. Стучать!
Блажников. А бык?
Пастух. Ты дурак или у вас все там такие? Чего глаза таращишь, я тебя сразу признал! У нас кроме него никого больше и не осталось! Митрич – это все наше поголовье и есть. Кто же его одного бросит? Сожрут же.
Тут как раз поравнялись со столбом, на котором висела на одном гвозде проржавевшая табличка «Автобусная остановка». Остановились, пропуская мимо себя «Акцию протеста».
Пастух. А то можешь с нами идти, ежели есть такое желание.
Блажников. Нет, спасибо. Мне так долго никак нельзя. Мне быстро надо. Очень быстро. И потом, я ведь не пастух.
Пастух. Смотри, дело хозяйское. А то, что ты не пастух, – это плохо. Надо быть пастухом. Сегодня все должны быть пастухами. Как президент. Курить будешь?
Блажников. Не курю.
Пастух. Тогда прощай, мил человек! Жаль, к пятнице до Москвы не дойдем. Пятница – святой день. Как в субботу баня. Благодарность тебе за это от всего обчества. Ладно, пошел я, а то у нас по графику через два часа встреча с общественностью в Старых Битюгах! Надо успеть, товарищ!
И он зашагал по дороге, ведя на поводу рогатого Митрича.
А Блажников остался ждать автобуса.
Ничего особенного не происходило. Так, по мелочам:
бабка с козой замерла на ходу, вскрикнула по-вороньи, перекрестилась и рванула в кусты, волоча козу за удавку;
группа младшеклассников строем с учительницей прошла мимо, строем же оглянулась, повернула назад, прошагала в другую сторону и так и стала курсировать взад-вперед с открытыми ртами;
велосипедист с пухлой подругой на раме, выпучил глаза, вывернул голову назад, на полном ходу сиганул в кювет и остался там сидеть с подругой на руках и выпученными глазами;
грузовичок с бабами в кузове затормозил резко, бабы с визгом посыпались через кабину, тут же заткнулись, как по команде ойкнули и остались сидеть на обочине кто как;
пожилой пьяный человек в кургузом пиджаке и с медалькой на лацкане попросил было закурить, вмиг протрезвел и на подгибающихся ногах поскакал куда-то с криком: «Ратуйте, люди, немци в городи!!!»;
из-за всех плетней торчали протянутые руки с бутылками, салом, колбасой, яблоками, пуховыми платками, подушками. Из калитки выпала старушка, неся, как знамя, старинные синие трусы с начесом.
Москва. Останкино. Офис телепрограммы.
Все было завалено коробками, какими-то вазами, кувшинами, разделочными досками, коврами и ковриками, самодельными картинами и чучелами птиц и животных. В углу рулоны чего-то. На всем вырезаны, нарисованы, прикреплены проволочками кроссворды.
На стенах фотографии в рамочках и без – везде Якубович в разных костюмах. Посреди комнаты на полу водолазный костюм.
Справа, у заваленного чертежами и бумажными обрезками стола, художник программы Юля «выясняла отношения» с рабочими постановочной группы (два несильно трезвых молодых человека в синих комбинезонах). В углу Лиана, не глядя, гладила утюгом рубашку Якубовича – она вся в экране стоящего рядом телевизора, с которого на полную громкость лились сладострастные ахи и охи. Слева, за редакторским столом, Наташа щелкала клавишами компьютера, набирая на экране фамилии следующей группы игроков, и, прижав телефонную трубку плечом к щеке, выясняла у кого-то точное правописание кровососущих насекомых Экваториальной Африки. У стены на кожаном диване Анатолий Борисович вел переговоры с двумя японцами через переводчицу. Над ними на стене часы, которые громогласно били каждые пять минут. По комнате туда-сюда непрерывно бегала режиссер программы Таня. Безостановочно поедая конфету за конфетой из праздничного набора, она беспрерывно тараторила всем и обо всем. Полуголый Леонид Аркадьевич, с ребенком на руках, сидел за большим столом спиной к окну. Стол завален бумагами. На шоумене только брюки с подтяжками. Перед ним: тарелка с кашей, бутерброды, термос и чашка. Одновременно он говорил по двум телефонам, правил какой-то документ, ел и давал интервью. Рядом на стуле – восхищенная молоденькая корреспондентка с блокнотом.
Говорили и курили все сразу, стараясь перекричать друг друга. Понять, что происходит, было совершенно невозможно.
В самый разгар в комнату, жутко воняя дешевой сигарой, ворвался кинорежиссер Эмиль Полонский.
Полонский. Лапулечка, ты гениальный дурак! Ты знаешь, кого я приводил сегодня? Форже был, лапа моя, и Сержио Марчиоли! Оба ни черта не поняли, но хохотали как зарезанные! Короче, они купились! Ты понимаешь, что это значит?!
Журналистка. Леонид Аркадьевич, читатели интересуются – сколько раз вы изменяли Мариночке и, если можно, с кем?
Директор. Аркадич, слушай, тут предлагают сделать игру с борцами сумо про японский Новый год! Но тогда мы снимаем девятого, чтобы они вышли в эфир семнадцатого. И им нужно сто билетов, но будет пятьдесят человек – по одному на два места! Ты не против?
Полонский. Это значит, лапулечка, что тебя утвердили на главную роль!! Ты понимаешь, что значит главная роль в таком фильме?! Что ты молчишь? Надо быть идиотом, чтобы не согласиться! Другого такого шанса у тебя не будет никогда! Правда, придется постричься наголо и сбрить усы, но это мелочи!
Лиана. Леонид Аркадьевич, снимайте брюки, я поглажу!
Наташа. Леня, я забыла тебе сказать, тебе телеграмму принесли до востребования с уведомлением о вручении. Я расписалась. Где она? А, вот. Какой-то Блажников. Пишет, что приезжает завтра, будет в Останкино в первой половине. Просит никому об этом не говорить!
Полонский. Ты же не мальчик, лапуля, тебе пятьдесят семь! Ну сколько ты еще будешь повторять: «Есть такая буква, нет такой буквы»?! Ну, год, ну, два, а дальше?! А тут Франция, Италия и через полтора года, ну, «Оскар» не «Оскар», а Канны я тебе, лапулечка, гарантирую!! Роль классная! Просто класснющая! Итальянская тюрьма, грязь, вонь. Кругом, лупулечка, мразь, одна шпана. Ну, ужас, лапулечка! И там ты – мелкий воришка, случайный человек. А становишься по сценарию главой клана! «Капо ди капо тути»! Ты меня слушаешь, лупулек? Голова лысая, лицо тоже, полный рот золотых зубов! Прелесть что за роль, лапулечка! И потом, учти – 30 миллионов бюджет! Это не хухры-мухры, лапа моя!
Таня. Ленька, очень хорошая запись, я на пульте чуть не уписалась от смеха! Тетка с петухом просто чумовая! Дай сюда ребенка! Слушайте, а давайте сделаем детскую игру, у нас давно не было! Деточка, тебя как зовут, хочешь конфетку? Юлька, слушай, ты мне второй этаж дачи нарисовала, а то они первый уже заканчивают?! Толя, это кто, корейцы? Слушай, выпроси у них путевку, я там не была никогда! Е-мое, всего полчаса осталось! Ой, он писает!
Журналистка. Леонид Аркадьевич, ради бога, у меня с диктофоном что-то! Вот, смотрите, видите, не крутится? Должна в эту сторону, куда стрелочка, видите? Надо вот тут два винтика вывернуть, у меня так уже было, я знаю! У вас есть пилочка для ногтей? Товарищи, Леонид Аркадьевич спрашивает, у кого есть пилочка?!
Лиана. Леонид Аркадьевич, давайте я на вас поглажу! Вам чаю еще налить? Ой, вы почему бутерброды не ели? Вы попробуйте, это с котлеткой, я сама делала! Ну попробуйте! А давайте я половиночку отломаю. Вот смотрите, это вам на сейчас, это на после записи!
Директор. Аркадич, мы предварительно договорились. Я их отправляю в спонсорский отдел! Снимаем девятого, Таня, ты слышишь?! И Аркадич выходит не в смокинге, а в самурайском костюме с мешочком риса! Не десятого, а девятого, все меня поняли?!
Наташа. Алло, мама, повтори, я не поняла, как называется эта мокрица? Лень, хорошее слово откопалось – «Сосюльница», давай поставим на игру со зрителями?
Полонский. Пошли ты их к черту, лапулечка, вместе со всем их телевидением! Подумай о себе! Пусть ставят повторы, пусть, что хотят, какое твое дело! Ты меня знаешь, я в кино тридцать лет! Если я говорю – это твое, значит, это твое!! Ты мне как режиссеру веришь?! Нет, ты скажи, лапулечка, веришь ты мне как режиссеру или нет?! Это же прорыв! Где ты видел такую историю – русский уголовник бежит из итальянской тюрьмы в нашу, чтобы воссоединиться со свой невестой, которая была его подельницей по прошлому ограблению и которую он полюбил во время зачтения им совместного приговора! Сойти с ума, лапулечка, просто сойти с ума!!
Журналистка. Леонид Аркадьевич, у меня не крутится. То есть оно крутится, но не в ту сторону. И ничего не записывает. Только стирает. Давайте мы послезавтра продолжим. Только я послезавтра сама не смогу. К вам наша завотделом придет. Вы ей расскажите, о чем мы говорили, а то видите, все стерлось. Она толстая такая. С линзами. Очень хороший журналист, а?
Лиана (уронив утюг на ногу). А-а-а-а!!!
Распахнулась дверь, и в комнату влетел молодой человек. За ним – оператор с телекамерой, который тут же стал устанавливать аппаратуру.
Ассистент. Леонид Аркадьевич, для Си-эн-эн, буквально два слова! Тишина! Мотор! Начали!!
На развилке дорог рядом с заржавевшей заправочной станцией остановился автобус. Из него вышли несколько пассажиров. Среди них был Блажников. Он оглянулся по сторонам, увидел кафе с призывным названием «Тормозни в своем формате!» и, непрерывно проверяя, нет ли за ним слежки, направился к нему.
В застекленной стойке лежал джентльменский набор обветренных деликатесов: винегрет, яйцо под майонезом, капустный салат, бутерброды.
Громко звучала песня в исполнении ансамбля «Самоцветы». Громко, но как-то странно. «Не надо», – пели «Самоцветы» и замолкали. Потом вдруг: «Вся жизнь» и опять тишина. «Надейся и жди». Опять тишина. Изнывающая от безделия буфетчица лениво пыталась привести в чувство большой допотопный транзистор. Время от времени она что есть мочи била приемник кулаком. В приемнике, очевидно, не было контакта.
Блажников, нервно озираясь, вошел в пустое кафе, подошел к стойке.
Буфетчица хлопнула приемник так, что он надолго замолчал, подняла глаза и обомлела. Некоторое время она не мигая смотрела на Блажникова, а потом заплакала навзрыд.
Буфетчица. У-у-у! Я знала, я знала… Мне еще бабушка говорила: верь, дура, и будет тебе явление… А я ж не верила… Думала – вранье… Извините, Аркадьевич, это от неожиданности… (Достала платок, высморкалась.) Радость же какая… Вы, честное слово, как обухом по голове!.. А мне ж и угостить вас нечем… Сюда не смотрите – это есть нельзя. Это ж несовместимо с жизнью, как сказал один клиент. Ой, что же делать-то?! Знаю! Да вы ж садитесь, Аркадьевич, я мигом.
Блажников, не зная, как себя вести, осторожно сел за столик и замер.
Буфетчица появилась мгновенно. Она поставила на стол глубокую тарелку с помидорами и сало на дощечке.
Буфетчица. Вот вилочка, вот ложечка, вот ножичек. Вот хлебушек. Я сейчас.
Блажников робко стал есть.
Буфетчица вновь образовалась рядом теперь уже с бутылкой коньяка и двумя рюмками.
Блажников. Нет, нет! Этого не надо.
Буфетчица. Это как же это еще «не надо»?! Еще как надо!
Это ж праздник какой! Вы что?!! Ну, со свиданьицем!
Чокнулись, выпили.
Буфетчица. Хорошо?
Блажников. Хорошо.
Налили, чокнулись, выпили еще по одной. Буфетчица раскраснелась. Блажников подозрительно понюхал рюмку.
Буфетчица. Ой, так вы ж не сомневайтесь, Аркадьевич! Я что, дурная, вам наш коньяк предлагать. Это вы там у себя прямо с кем угодно, я ж сама видела! Как же не боитесь, отравить же могут! Я ж прямо за вас иной раз так переживаю, так переживаю! Это свое! Свекор на прошлой неделе самолично гнал! Ну, бог троицу любит!
Налили по третьей, выпили.
Буфетчица. Можно, я вас поцелую?
Блажников. Зачем?
Буфетчица. Спасибо вам, Аркадьевич, что вы есть! (Резко обняла Блажникова и поцеловала взасос.) Эх, нет никого! Кто ж мне поверит, дуре! (Поцеловала Блажникова.)
Блажников. Да не надо же!
Буфетчица. Так вы ж ешьте, ешьте – простынет же. Это ж все свое, домашнее, вкусное. И еще, это, ну… автограф. Ой, ну вы ж прямо как живой! Дайте я вас поцелую! (Поцеловала Блажникова.) Ой, а чего ж вы не едите? Я еще помидорчиков подрежу! А потом напишите на этой скатерти, ладно? Ой, ну прямо не могу! Это ж надо же! (Поставила на стол баллончик с нитрокраской.) Вы уж, когда поедите, вон на этой скатерти прямо вот так вот (взяла баллончик, провела жирную черту на скатерти) напишите что-нибудь, а? Типа «Серафиме от Аркадьевича с любовью!», и подпись, а? Ой, я ж вам есть не даю, вот дура-то! А вы тут лучше даже, чем там, честное слово! Ну, прямо не могу! (Поцеловала Блажникова взасос.)
В этот момент сам по себе на полную громкость врубился приемник.
Буфетчица оторвалась от Блажникова и исчезла за стойкой, где тут же стала лихорадочно молотить по рычагу телефонного аппарата. Потом зыркнула глазами на Василия, схватила телефон и попыталась скрыться с ним в подсобке. Со звоном посыпалась на пол посуда. Провод был слишком коротким, а при госте говорить не хотелось.
Чертыхнулась, рванула провод и выбежала на улицу. И заметалась туда-сюда, держа в руке телефонный аппарат с оборванным проводом.
Подбежала к телеграфному столбу, пару раз подпрыгнула. Потом оглянулась вокруг, увидала тарные ящики и стала устанавливать их один на другой у столба. Установила штук пять и тяжело вскарабкалась вверх. На высоте метров трех застыла в нелепой позе и стала прикручивать провод своего телефонного аппарата к магистрали на столбе. Прикрутила кое-как и, рискуя свалиться вниз, стала набирать номер.
Ящики рухнули.
Дежурная часть милиции.
В помещении двое – Дежурный с повязкой на руке и его помощник лейтенант Крюков.
Крюков(вешая трубку). Ни хрена себе!
Дежурный. Что такое?
Крюков. У Серафимы этот сидит!
Дежурный. Кто?
Крюков(тыкая пальцем в телевизор). Ну, который этот!
Дежурный. Врешь!
Крюков. А мне-то что.
Дежурный. Ну, сука, да его своими руками! (Выхватывает пистолет.) Останься за меня!
Крюков(обхватывая его руками). Ты что? Ты что? Охолонь, что он тебе сделал?! Ты что, Гришка?!
Дежурный(вырываясь). Удавлю! Своими руками удавлю!! Триста шестьдесят рублей взял, гад! Третий раз взял!! Первая программа не работает, у второй один звук, НТВ черно-белое!! Удавлю паскуду!!
Крюков. Кто, кто взял? Ты о чем? Дай пистолет, дай, тебе говорят!
Дежурный(успокаиваясь). Гад этот, который из телеателье приходил! Вот ведь тварь. Сидишь тут сутками, ведь же нет же больше ничего, только телевизор! Третий раз чинит, пьянь болотная, сказал бы: «Не могу» – и все! Так нет, еще деньги каждый раз берет! Все равно удавлю!
Крюков. Да при чем тут он, при чем?! У Серафимы – Якубович!
Дежурный. Как Якубович? Какой Якубович?
Крюков. Так. Очень просто. Сидит у Серафимы тот самый Якубович. Откуда, что, я не понял.
Дежурный. Мать честная, как он туда попал?
Крюков. Да откуда я знаю!
Дежурный. Так, надо сообщить в райотдел и позвонить Быкову! Черт его знает, зачем он тут. Провокация это, точно провокация. Или проверка.
Крюков. Что ты мечешься, что ты мечешься?! Чем он тебя проверять будет, барабаном своим? Ты вон лучше возьми и попроси у него квартиру или машину, ему это как два пальца об асфальт.
Дежурный. Нет, точно провокация! Майор что сказал: во время предвыборной кампании могут быть любые провокации! Точно, точно, точно, точно!
Крюков. Что? Что ты несешь?! Да сядь ты наконец!!
Дежурный. Он у Серафимы траванется, это факт. Причем траванется капитально. Тут же телевидение, «Московский комсомолец», «Голос Америки»! Покушение на Якубовича! Отстрел любимцев нации!! Министр взял под личный контроль!! И пошло-поехало!
Крюков. И что…
Дежурный. И все! Вся головка администрации в говне, мы в жопе, а мэра пошлют на…
Крюков. Звони Быкову!!
Москва. Останкино. Офис программы.
Якубович сидел у гримерного столика и читал какую-то записку. На коленях – пачка писем. Над ним колдовала гримерша.
Рядом прямо на столике сидел ребенок, который увлеченно замазюкивал гримом все, до чего дотягивался.
Полонский шагал, как маятник, туда-сюда, дымя сигарой.
Таня с Лианой курили на диване, увлеченно обсуждая впечатления от последнего прет-а-порте.
Анатолий Борисович пил с японцами саке на брудершафт, сидя на полу за невесть откуда взявшимся низким столиком, заставленным блюдами.
За спиной шоумена располагались участники следующей записи «Поля чудес»: цыганка, вся в монистах и с кучей детей; томный молодой человек с подведенными ресницами, ужасно манерный и ужасно противный; ветеран в кургузом пиджаке, с орденскими планками и с гармошкой на коленях; толстенная украинка, вся мокрая, суетливая, говорящая и поющая одновременно, с безумным количеством кульков, свертков и бутылок, которые она то засовывала в корзину, то доставала обратно, снося необъятным задом все вокруг; громадный спецназовец в камуфляже, с уханьем и аханьем имитирующий «бой с тенью». В углу прижалась маленькая перепуганная девушка, все время повторяющая сквозь слезы как заклинание: «Хочу передать привет нашему любимому директору Абду… Аббу… Абдулхазли Гар… Гад… Газдраллалиевичу… Тахту… Тахтаа… Тахтабелды… Тахтабалды…»
Ветеран выдавал на гармошке «Прощание славянки». Цыганка плясала, гремя монистами, и гадала всем одновременно. Дети галдели и крали все, что подвернется под руку. Украинка пела басом «Я ж тэбе пидманула, я ж тэбе пидвила!», временами прикладываясь к плетеной бутыли. Полонский, что-то рисуя на ходу в блокноте, бесконечно бухтел: «Такой шанс, лапулечка, такой шанс!» При этом все довольно синхронно уворачивались от огромных свистящих кулаков спецназовца и доставали шоумена вопросами: «Леонид Аркадьевич, скажите…»
Посреди всего невозмутимый, как Будда, восседал Якубович, повторяя только одно слово, вне зависимости от того, о чем его спрашивали: «Можно».
Полонский. Нет, это что-то потрясающее! Это просто потрясающе! Такая роль, такая роль!! Месяц в Италии, год у нас в зоне! Да об этом можно просто мечтать! Вот, погляди, лапулечка, я тут прикинул, и вовсе не так страшно. И даже не очень даже и противно, лапулек! Да никто ничего и не заметит. Вот сам посмотри. Типичный итальянец!
И протянул Якубовичу карандашный рисунок.
С листа бумаги на Якубовича смотрел лысый небритый Блажников.
Блажников уже заканчивал «художественную роспись» скатерти, когда к дверям кафе подкатил милицейский «газик» с мигалкой.
Милиционеры вошли в кафе.
Крюков. Свиридов! Осмотри подсобку, может, там засада.
Свиридов исчез за стойкой. Крюков сел. Блажников встал, рефлекторно сложив руки за спиной. Крюков встал тоже.
Крюков. Присаживайся, Аркадич, что вы в самом деле. В ногах, как говорится, правды нет. Какими судьбами в наших краях? На неделю, на две? Только, если можно, без этого: «Как пойдет», «Я тут случайно»! Колись, Аркадич!
Блажников. Как пойдет. Вообще-то, я тут случайно. Хотел на неделю… теперь не знаю, вам виднее.
Крюков. Не представился – лейтенант Крюков, вот мое удостоверение. Сейчас поедем, там для вас уже все готово. Вы один или, как говорится, с группой лиц? Где ваша камера? Где камера-то?
Блажников. Э… как сказать… там осталась.
Крюков. Да ладно темнить-то! Как говорится, чистосердечное признание облегчает участь, но удлиняет срок! Ха-ха! Шучу! Вы зачем сюда-то? Нехорошо. Надо прямо к нам в райотдел. Так что в другой раз…
Блажников. Теперь уж когда… Года через два, да?
Крюков. Суд решит! Ха-ха! Шучу. Так, давайте сразу к делу.
Крюков достал из планшетки бумагу и ручку. Блажников встал и заложил руки за спину.
Крюков. Распишитесь вот здесь… Здесь… Здесь… Здесь… И вот тут тоже… И тут… И здесь еще… И здесь… И тут… А вот тут напишите: «Прокурору Минникову с любовью» и распишитесь. Вот спасибо!
Блажников. Все?
Крюков. Пока все. Скажи, Аркадич, только честно: поедешь с нами или начнешь из себя звезду строить? Свиридов, ты где пропал?!
Блажников. Поеду, я что, себе враг, что ли…
Крюков. Посошок на дорожку? Да вы садитесь. Как говорится, раньше сядешь – раньше выйдешь. Ха-ха! Шучу! Вам нехорошо? Давайте, я вам в стакан налью. (Оба выпили.) Свиридов, где ты там?!
Из подсобки появился что-то жующий Свиридов, увешанный гроздьями сосисок.
Свиридов. Там все тихо. Но, что поразительно, Серафимы тоже нет.
Крюков. Черт с ней, поехали!
Все трое вышли из кафе: впереди Блажников с руками за спиной, позади оба милиционера. Сели в «газик» и уехали.
А на столбе за кафе сидела Серафима и причитала: «Как же я сюда забралась-то? Снимите меня отсюда! Эй, кто-нибудь?! Алле!» Но ее никто не слышал.
Милицейский «газик» мчался по дороге. На заднем сиденье – Крюков и Блажников. На переднем крутил баранку Свиридов, повторяя как заведенный: «Никто не поверит. Гадом буду, никто не поверит!» Включилась рация: «Бутон вызывает Розу! Бутон вызывает Розу! Прием!»
Крюков(перегибаясь через сиденье). Роза слушает!
Голос в рации. Ну что там у тебя, Крюков?
Крюков. Нормально, все нормально.
Голос. Он где, с тобой?
Крюков. А куда он денется! Аркадич, чего молчите? Мы вас напугали чуток, наверное? Ну, прости, если что, работа такая.
Блажников. Да нет, ничего!.. Только учтите, я никакого сопротивления не оказывал. Прошу занести в протокол – я сам. Я, это самое… явка с повинной.
Милиционеры в голос заржали. «Во, юморист!» – сказал Свиридов.
Москва. Останкино. Кабинет генерального директора. Все орали осипшими голосами: Якубович, директор и три-четыре очень известных всей стране телеведущих.
Якубович. Что вы орете? Ну что случилось, что такого случилось?
Первый. Ты, Аркадич, дурака из себя не строй! Как ты на съемку выйдешь лысый? Да еще без усов!
Якубович. Ну и что такого. Я вам восемь программ уже записал, так? Так. Это два месяца. Дальше лето. Пустите четыре повтора. Это три месяца. За это время я опять обрасту. Ничего страшного.
Первый. А зубы? Где ты видел у ведущего золотые зубы?!
Второй. Аркадич, зубы – это «ту мач». Насчет лысый я не уверен, но фиксы золотые – это «ту мач»!
Генеральный директор. Короче! Я сказал: нет – значит, нет! У тебя в контракте что написано: «Не имеет права без согласия с каналом изменять свою внешность!» Вот и не меняй. Я тебе как канал такого согласия не даю!
Якубович. Да что мне, подохнуть на этом «Поле чудес»?! Что б меня, как десять золотых, закопали под этим сраным барабаном?! Один раз за двенадцать лет, один раз согласился сняться в кино!! Я сколько отказывался! Все, пошли вы все! Понимаешь, это Форже! Ты знаешь, что такое Форже?!
Второй. Хоть Фаберже! Нельзя этого делать, Аркадич, нельзя!
Якубович. Да почему?!
Второй. А потому!! Есть как минимум две причины. Их тридцать две, но эти главные! Во-первых, сколько раз повторять: никто тебе кардинально внешность менять не позволит! Лысый и без усов Якубович не Якубович!
Якубович. Я отрасту! Я вам клянусь, через три месяца эти усы, эти мои вторичные половые признаки будут прикрывать первичные! Что вы волнуетесь?!
Генеральный директор. И главное. Тебе что за роль предлагают? Уголовника! Киллера! Ты это понимаешь?
Якубович. Ну, во-первых, не киллера, а мелкого воришки. Ему сидеть-то всего полгода-год. А во-вторых, ну и что?
Генеральный директор. А имидж? Твой имидж! Народный любимец – уголовник! Ты по определению не можешь сниматься в роли уголовника. Не может Якубович оказаться в тюрьме. Где угодно, только не в тюрьме! Неужели ты не понимаешь?!
Якубович. А в сумасшедшем доме я могу оказаться?! Это на имидж не повлияет? С усами, с прической, но псих! Чокнутый! Чеконашка с усами! Ты сам-то башкой своей пойми – я двенадцать лет кручу барабан! Двенадцать!! У меня библиотека пять тысяч томов. Я Пушкина наизусть цицирую, Шекспира с любой строчки, хочешь? «Две равно уважаемых семьи, в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья!» Может, из Евангелия чего-нибудь? От Матфея хочешь? «Но кому уподоблю род сей? Он подобен детям, которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам, говорят: мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали…» Я на двух языках говорю свободно! И двенадцать лет только и занимаюсь тем, что как попугай талдычу: «Есть такая буква, нет такой буквы!»
Генеральный директор. Ну, хорошо, хорошо! Найдем мы тебе другую программу. Хоть две! Дело же не в этом. Ты образ, черт тебя подери! Символ! Ходячее добро, чтоб ты сгорел! Так вышло, ну что поделаешь. Но разрушать это нельзя! Никто тебе это не позволит! Нельзя разрушать образ! НЕЛЬЗЯ!!
Якубович. Да это же роль! И потом, где, в Италии! Год съемки, потом монтаж, озвучка. Пока то да се – кино года через два здесь увидят!
Генеральный директор. Сколько съемки, год?! И все это время ты тут лысой рожей своей народ будешь пугать? Не разрешаю! Ничего не разрешаю!!
Первый. У тебя звездная болезнь! Ты звезданулся, вот что я тебе скажу!!
Якубович. Кто звезданулся, я звезданулся?!
Первый. Да, ты!!
Якубович. Повтори, что ты сказал?!
Первый. И повторю!!
Второй(первому). Ты тоже не перегибай! Уж кто бы уж говорил!! Ты сам звезданулся!! Причем давно!
Первый. Кто, я?!
Второй. А кто же еще?!
Генеральный директор. Вы все тут звезданутые как один!
Я замечаю – у вас давно уже крышу снесло!! Третий. Минуточку!! Я, конечно, извиняюсь, но он, что, сам по себе из ничего, что ли? Я хочу знать! Из ничего вдруг раз и все сразу! Так и любой может! Хочу туда, хочу сюда!
И что тогда? Я хочу знать! Что это такое! Так можно до чего угодно! И что тогда? Я хочу знать! Тут или – или! И что тогда? Я что, не прав?
Генеральный директор. Ты это о чем?
Третий. Я что, не прав?
Генеральный директор. При чем тут прав – не прав, я не понял, ты что имел в виду?
Третий. Ну, вам виднее. Извините.
На окраине города милицейский «газик» свернул с дороги и углубился в лес. Остановился рядом с причалом, у которого был пришвартован белоснежный катер. Человек в белой рубашке и галстуке торопливо открыл дверцу «газика». Рядом с подносом суетился милицейский полковник.
Быков. Здравствуйте, Леонид Аркадьевич! Помощник главы администрации Быков Николай Дмитриевич!
Полковник. Начальник УВД полковник Хрящ! Здравия желаю!
Быков. Добро пожаловать на нашу землю. Вы, Аркадьевич, если что не так, на них не обижайтесь. Они тут у нас совсем дремучие. Вы, уж, ради бога, извините, мусора, что возьмешь. Знаете, как милиционер проверяет, есть ли спички в коробке? Вот так. (Поднес руку с коробком к уху и начал трясти головой.) Ха-ха-ха!
Полковник. А знаете, зачем на наших машинах желтая полоса?
Блажников. Не-а.
Крюков. А чтоб ручку дверцы не искать. Шутка. В порядке самокритики!
Быков. Все! Свободны, орлы! Езжайте с богом! Аркадьевич, Игорь Харитонович вас ждет. Прошу! Только вид у вас, прости господи. Нет вопросов! Сейчас решим проблему.
Шикарный салон катера. Очень хорошо сервированный стол. В кресле сидел глава администрации Игорь Харитонович Горбенко – крупный, солидный, холеный мужчина лет шестидесяти в спортивном костюме и кроссовках. Смущаясь, в салон вошел Блажников.
Горбенко. Боже мой, кого я вижу! Какие люди в Голливуде! С ума можно сойти! Дай я тебя поцелую! Сколько же мы с тобой не виделись, а?
Блажников. Да мы, вроде, и не…
Горбенко. Три года или четыре? Садись. Вот здесь. Три года. Бежит время. Угощайся. Чем богаты, как говорится, тем и рады. Водочка, коньячок, бренди, виски?
Блажников. Я, вообще-то, не пью.
Горбенко. Это мы знаем, видели! Каждую пятницу не пьешь!
Блажников. Нельзя мне. У меня времени нет. Я зарок дал. У меня неделя всего…
Горбенко. Зарок. Зарок – он и в Африке зарок. Но по чуть-чуть можно. Как говорится, «от тюрьмы и от сумы не зарекайся»!
Блажников. Типун на язык!
Горбенко. Ты чего вздрагиваешь? Выглядишь хреново.
Блажников. Да так…
Горбенко. А в этом смысле? Ну, тьфу-тьфу, что б не сглазить! Давай за это и выпьем!
Налил. Выпили. Помолчали.
Горбенко. А я вот город на ноги поставил и… Ух, хорошо пошла! У меня же, сам знаешь, хватка, як у бульдога. Уставший ты какой-то. Расслабься. А то с твоими делами запросто можно под капельницу загреметь! Вот сейчас еще по рюмашке…
Блажников. Не, все!
Горбенко. За здоровье, святое дело! Держи, а то не дай бог! Знаешь, как бывает: «Все наградушки да победушки! Потом – раз! И помер раньше дедушки!»
Блажников. Какого дедушки?
Горбенко. Своего дедушки, внучек!
Блажников. Вы накаркаете… Тьфу-тьфу…
Горбенко. Тьфу-тьфу, согласен! Давай за «тьфу-тьфу»! Ну, поехали!
Налили. Выпили. Выдохнули.
Горбенко. Ну вот. И, понимаешь, тесно мне тут стало. Я же люблю, чтоб целина, чтобы с самого начала, с нуля. Ну, вот и решил я теперь идти на область! Ух, крепка зараза, где ее только гонят?.. Ты почему не закусываешь? Ты закусывай! И запивай!
Блажников. Нет, все! Точно все, я сказал!
Горбенко. Согласен. По последней!
Налили, выпили.
Горбенко. А претендентов понабежало, я тебе скажу, две дюжины.
Блажников. Передайте сало, пожалуйста. Спасибо. Куда набежало?
Горбенко. Куда-куда, на выборы, куда же еще! Бывший наш губернатор… ну, в смысле, сейчас который, Трапезников, рвется в бой. Один еще тут бизнесмен гребаный тоже туда же. Фискал фамилия. Фискал Семен Оскарович. Можно с такой фамилией жить? А он туда же, в губернаторы. В общем, я тебе доложу, стадо баранов. Но я их сделаю. Сделаю я их?
Блажников. Я думаю, что… э… Простите, а горчички у вас нету?
Горбенко. Вот. Я тебе верю. Ну-ка, тихо все!! Иди сюда. (Обхватил голову Блажникова рукой, прижал к себе и стал шептать на ухо.) Слушай, артист, сделаешь, что скажу – я тебе долю дам. Тут, конечно, нефти нет, бриллиантов – только у моей жены. Но! Порт. Таких на реке всего три. Плюс два акцизных склада. Оборонка. И там по мелочи. Много не много, но червонец в месяц зеленых я тебе гарантирую. Но если что – поимей в виду. Мы народ тихий, но… Видишь, вон в углу сидят. Отморозки. Кстати, тот со шрамом, без глаза, ты его запомни. Я его к тебе и пошлю. Давай за это по полной!
Блажников. Зачем пошлю?.. Не, я больше пить не буду… И не надо ко мне никого присылать! Тем более с такой рожей… С такой рожей не то что по телевизору, его по радио показывать нельзя… Не лейте мне, не хочу я!.. Послушайте, я вам правду скажу. Я не я. Только это тайна. Если я доберусь, тогда конечно. Но не знаю. А пока я – это не я. Я на самом деле – Блаженный. Что вы смеетесь? Я Блаженный, честное слово! А не то, что вы думаете! В смысле, вы думаете, что я – это он, а это я. А это я. И все! Что вы мне наливаете все время, нельзя мне. Мне ехать надо!
Налили, выпили.
Горбенко. Ничего, ничего… Ешь, артист! (Громко.) Я вот что надумал. Тебе это как два пальца… Пусть он сыграет в «Поле чудес», а ты это покажешь как раз накануне выборов. Он на всю страну скажет: Горбенко – наш человек. Он скажет, а народ, как это у нас заведено, подхватит. Пусть он только четко так прямо и скажет: Горбенко душа-человек, велел мне угадать все буквы, а потом отказаться и от приза и от денег в пользу всего народа! Горбенко – честный человек, такой воровать не будет. Такому можно верить. Идет?
Оба слегка поплыли, поэтому разговор пошел бессвязный.
Блажников. Все, не наливай больше! Я тебе так скажу… Не наливай, я сказал! Мне надо в Москву!.. Ну, по чуть-чуть!.. Но!! Слушай сюда! Еще раз при мне произнесешь «Поле чудес» – удавлюсь своими руками!
Горбенко. Да ладно, что ты!
Блажников. Я сказал, ты слышал! И прошу запомнить всех – это как друг я говно, а как враг – мне цены нет!.. Нет, все, больше не буду… В Москву, мне в Москву надо! Хочу в Москву! Драх нах остен! Ваше здоровье!..
Горбенко. В Москву – это тьфу! Я рукой махну – и ты в Москве, понял?! Ты мне скажи – играем в «Поле чудес» или не играем?
Блажников. Нужен кроссворд. А что это красненькое в графине?
Горбенко. Коля!! Давай сюда кроссворды! Все давай!
Быков с двумя помощниками внесли в салон какие-то диковинные предметы. Поставили на стол.
Горбенко. Вот! Смотри. Смотри и поражайся. Вот это что? (Поднял на руки панно.) Этот кроссворд для меня сделал… кто сделал?
Быков. Курдюмов сделал, Игорь, золотые руки.
Горбенко. Ты посмотри из чего? Из проволоки спаял. Тончайшей. Ты посмотри, какая работа! Он, говорят, ради меня провода на целом перегоне с железной дороги снял, сукин сын! А это? Это же загляденье, а не кроссворд. Ты на это посмотри, Аркадич! Это ручная работа, вышивка золотой и серебряной нитью. Кто делал?
Быков. Кирилловна, бабка одна, ослепла к чертям, пока вышивала.
Горбенко. А я ей пенсию по инвалидности выбил и мотоцикл подарил. А это? Смотри сюда. Полковник, дай микроскоп! Ну?
Блажников(посмотрел в окуляр). Не вижу ни черта.
Быков. И не увидите!
Горбенко. Никто не видит. Самый маленький кроссворд в мире. Выполнен на срезе макового зерна. Сто двадцать пять слов. Микроскопа такого не могу достать, чтобы посмотреть, понял? А ты говоришь. Ну, договорились? Эй, Нельсон хренов, иди сюда!
Блажников. Нет, не договорились. Ни черта мы не договорились.
Горбенко. Ты что, артист, очумел?
Блажников. И кроссворды твои говно! Ну-ка налей!.. Это ж, это же… Надо ж понимать, где его покажут!.. Ух, что вы мне налили, гадость какая. Запить дайте… Это надо, что б событие… что б все с ума сошли!
Горбенко. Что ты орешь! Ты скажи, что надо, мы сделаем.
Блажников. Ты мне такого человека, чтоб я сказал: ваш ход, а он бы, например, снял штаны, а у него там прямо на заднице кроссворд выколот! Можешь!
Горбенко. Нельсон! Едешь с ним Москву. И ты, полковник, тоже! По дороге чтоб все, как он сказал! Выколешь ему кроссворд…
Одноглазый. Убейте лучше!
Горбенко. И чтоб надпись была, типа: «Выбери достойного!» Или что хотите, сами придумайте. Но чтоб звучало!
Одноглазый. Я уколов боюсь!
Быков. Так мы же, Игорь Харитонович, завтра вечером в Эмираты улетаем. Всей семьей. Вы же сами… Я два года в отпуске не был… Билеты у меня, путевка…
Горбенко. Обговоришь все детали, понял? Ты будешь завтра в Останкине, артист?
Блажников. А как же. Кровь из носу.
Быков. Когда поезд?
Блажников. А черт его знает.
Горбенко. Все! Езжайте на вокзал. Сядете в 36-й. Он «скорый». В двадцать три с минутами будете в Москве. И соберите тут человеку на дорогу. Чтоб все путем. Сумку возьмите. Выпить чтобы, покушать. Извини, не провожаю – ко мне сейчас люди приедут. Ну, на ход ноги! Будь здоров! (Выпили.)
Блажников. Я что, свободен?
Горбенко. Ха-ха-ха! Мы все свободны! Пока! Ха-ха-ха!
Кабинет Сосонина.
Титов. В лазарете его нет!
Сосонин. Ну, значит в клубе.
Титов. Нет, я проверял!
Сосонин. В промзоне.
Титов. Нет его в промзоне, и в пищеблоке тоже нет, нигде нет!
Сосонин. Что ты орешь, как морж перед случкой, найдется твой Блажников. Куда он денется?
Титов. Ты соображаешь, что будет, если вы с Кручиной имеете к этому отношение? Соображаешь или нет? Это же ЧП!
Сосонин. Не ори, я сказал. К чему мы имеем отношение, какое ЧП? Я понятия не имею, о чем ты! Тем более что, по моим сведениям, его отправили на заготовку. Охота – спроси у Князева!
Титов. Николай, я обязан действовать по уставу! И, прошу понять правильно, я обязан подать рапорт, что во время моего отдыха…
Сосонин. Ну и действуй! Что стоишь, иди действуй! Иди, иди!
Титов. А что прикажешь мне делать?
Сосонин. Я же сказал, иди действуй! Только медленно.
Титов. Не понял?
Сосонин. Действуй медленно. Думай медленно. Ходи медленно, рапорт пиши медленно. И тревогу тоже объявляй медленно-медленно. Понял?
Титов. Его все равно возьмут. День, ну, от силы два. Глупо.
Сосонин. Неисповедимы пути Господни!
Черная «Волга» подъехала к вокзалу.
Блажников. Черт! Вещи я у вас забыл. (Ощупал себя.) И деньги там.
Быков. Я умоляю! Приоденем по полной программе: и пижамку в дорогу, и полотенчико. Ждите тут, я сейчас.
Полковник(по-прежнему с подносом). Может, покушаете на дорожку?
Быков вышел. Полковник принялся самозабвенно пить и закусывать. Одноглазый угрюмо молчал. А Блажников стал наблюдать, что творится на привокзальной площади.
В небольшом скверике толпились два десятка помятых бурными проводами призывников. Одеты, как принято, хуже некуда. Некоторые лежали прямо на траве. Пили воду из больших пластиковых бутылок, курили, плевались, базарили, орали песни.
В сторонке двое вяло дрались. Драка у них какая-то гуманистическая. Первый сильно бил второго кулаком в лицо. Второй падал. Первый начинал его поднимать, причитая: «Леха! Ты чего?! Вставай, Леха! Чего ты упал?! Ты живой, Леха? Не пугай меня, Леха!» Наконец второй вставал на ноги. Он неторопливо размахивался и бил первого. Первый падал как подкошенный. «Миня, блин! – начинал голосить второй, пытаясь поднять первого с земли. – Ты чего?! Ты не убился, Миня?! Вставай сейчас же! Кончай дурить, Минька!» И так без конца.
Вернулся Быков с билетом.
Блажников и Полковник с Одноглазым вылезли из машины и зашагали через площадь к зданию вокзала.
Впереди, как ледокол, двигался полковник с подносом. Они не глядя рассекали толпу, а за их спинами творилось что-то невообразимое.
Дерущиеся парни окаменели, и один, сплюнув кровавую слюну, сказал: «Все, Леха! У меня сотрясение мозгов. Мне уже Якубовичи мерещатся!»
Бабка, торговавшая яблоками, выронила из рук корзинку, и яблоки покатились по земле. Несколько человек споткнулись на яблоках, потому что тоже смотрели в сторону, и упали. Началась свалка.
«Якубович! Якубович!» – неслось над толпой.
Водитель легковушки вывернул голову назад и врезался в борт автобуса, отходившего от остановки.
Лошадь, запряженная в телегу с молочными бидонами, заржала и понесла. Бидоны с грохотом стали падать на асфальт, молоко потекло ручьем.
Маленькая девочка, сидя на руках у матери, ткнула пальчиком прямо в лицо Якубовича и звонко, во вдруг наступившей тишине сказала: «ПАПА!»
Одновременно, только в разных местах Блажников захлопнул за собой дверь вагона, а Якубович в Останкине – дверь кабинета генерального директора так, что она рухнула в кабинет вместе с притолокой.
Часть третья
Смеркалось.
В чистом поле на давно, видимо, заброшенной железнодорожной ветке прямо перед насыпью одиноко стоял пассажирский вагон.
Где-то вдали хрипло прокричал уходящий поезд. Стихло.
Возле вагона перешептывались три фигуры в фирменных кителях.
Тлели огоньки сигарет.
Первый. Ты что, очумел? Тебя посадят, точно посадят!
Второй. Да пошел ты! Посадят, посадят. Никто и не заметит. Зато какой случай! Вы мозгами-то пошевелите. В жизни больше так не подфартит!
Третий. Оно, конечно, но все же вагон отцепить – это не шуточки!
Второй. Ты вообще молчи! Ты кто? Ты проводник, твое дело водку из ресторана пассажирам таскать!
Третий. Как я ее теперь буду таскать? Уехала водка, вместе с рестораном уехала!
Первый. С ума сойти, просто сойти с ума! Машинист отцепляет пассажирский вагон! И зачем?
Третий. И Клава уехала. Пошла к Надьке в пятнадцатый вагон за пельменями и уехала. Сволочь ты, Михалыч! Отцепил бы два вагона, сейчас бы мы пельмени жрали!
Первый. На черта он тебе сдался?!
Второй. Слушай, да послушай ты наконец! Горячей воды нет, света нет, не топят ни хрена пятый месяц! Ты зарплату когда последний раз видел? Это что, жизнь? Народ не то что радио, газет три года не читал! Мы что, хуже свиней, что ли!
Третий. Главное дело, говорил ведь ей, дуре, куда ты в одних колготках за пельменями! Халат накинь, шалава! А она фырк в тамбур, дескать, кто ночью увидит! И что теперь? Одна, с пельменями, в одних колготках! Вот ужас-то! Она ж маленькая, всего метр шестьдесят. И в одних колготках! Сволочь ты, Михалыч!
Первый. При чем тут это?
Второй. А при том! Могут люди хоть раз в жизни удовольствие получить? Ты представь, если мы живого Якубовича в поселок приведем, бабы обоссутся! А дети?! Что молчишь? Это ж какой праздник!
Третий. Сто двенадцать килогаммов! Вы когда-нибудь видели сто двенадцать килограммов в одних колготках?! Где я еще такую найду? Сволочь ты, Михалыч! Чистой воды сволочь!!
Первый. А ты его спросил? Может, он занят? Может, у него съемки или там пресс-конференция! Вот пошлет он тебя куда подальше и правильно сделает!
Второй. Почему это? Что он, не человек, что ли? Должен понять, обязательно должен понять. Сегодня вторник, так?
Третий. И пельмени увезла, сволочь такая! Приедет – удавлю, прямо в колготках удавлю! Мужик голодный, а она там в одних колготках разъезжает! Сволочь!
Первый. Ну, во-первых, уже среда.
Второй. Неважно! Пусть среда. Значит, среда, полчетверга здесь, а потом я его на 18-м «скором» лично до Москвы довезу. К пятнице как раз успеет! Зато разговоров в поселке на год хватит! Это ж как день рождения, как Новый год!
Первый. Смотри, заметят. И потом, Митька там один.
Второй. Митька справится, Митька наш человек! А заметит кто? Кто заметит-то? Да им по барабану, что шестнадцать вагонов пришло, что пятнадцать. По сегодняшним-то временам. Да лучше б вообще ничего не приходило!
Третий. Ну, Клавка, сволочь! Ну сволочь!!
По железной дороге в шелковой старомодной пижаме угрюмо брел Блажников, перепрыгивая со шпалы на шпалу. Оглядываясь на едва темнеющий вдали вагон, он беспрерывно шептал: «Идиоты! Ну не идиоты?»
За ним строевым шагом двигался полковник с подносом и тоже в пижаме. Чуть позади, придерживая сползающие пижамные штаны, семенил одноглазый бугай со стаканом в подстаканнике.
Квартира Якубовича.
Ночь. Светила настольная лампа под зеленым абажуром.
За письменным столом сидел хозяин, тупо уставившись в черно-белую фотографию. Фотография была сплошь исчиркана размашистыми подписями, штампами «утвердить», печатями и какими-то стрелками и черточками с указаниями размеров по вертикали и горизонтали. Половина надписей была на русском, половина – на итальянском. Сквозь них едва можно было различить небритую физиономию с фиолетовым фингалом под глазом, лысым черепом и «золотой» усмешкой. Якубович смотрел то на фото, то в зеркало, стоящее прямо перед ним, то опять на фото. Сравнивал, цыкал языком, откидывался в кресле, щурился, ухмылялся, опять сравнивал отражение в зеркале и лицо на фотографии. Потом стал перебирать коробочки с театральным гримом, кисточки и баночки с какими-то кремами. Из ящика стола вытащил какие-то щеточки, щипчики для завивки, фены, ножницы, пилочки, очки в разных оправах. Из другого – неожиданно извлек противогаз, старинный фонендоскоп, часы с цепочкой, зажигалку в виде писающего мальчика и бинокуляр, которым обычно пользуются часовщики. Стол сразу стал напоминать прилавок антикварной лавочки.
Глядя то в зеркало, то на фотографию, Якубович стал гримироваться. Положил тон, губкой навел небритость на щеках и подбородке, затенил под глазом. Подумал. Натянул на голову «лысину», поправил гримом края. Потом отрезал кусочек золотистой фольги, вставил в рот и ногтем расправил по зубам.
Лампой осветил лицо, скривил зловещую ухмылку, страшным голосом прохрипел прямо в зеркало: «Драх нах Москоу, сука! Порву на спагетти!», отшатнулся и уронил лампу на пол.
На обочине у распахнутой кабины трейлера стояли Блажников, полковник с подносом и «одноглазый» с полуспущенными штанами.
Водитель. Куда?
Блажников. До Москвы.
Водитель. А эти?
Блажников. Что?
Водитель. С тобой, что ли?
Блажников. Ну, вроде… Сколько до Москвы, а то у меня денег-то не очень…
Водитель. Разберемся. Давай залезай!
Блажников залез и захлопнул дверцу. Грузовик тронулся и, набирая скорость, помчался по шоссе.
Оставшаяся парочка, некоторое время удивленно смотрела друг на друга. Потом оба вышли на шоссе и зашагали прямо по осевой.
Полковник привычно печатал шаг в обратную сторону, держа перед собой поднос. «Одноглазый», путаясь в штанах, семенил вслед…
Квартира Якубовича.
Утро. Кухня.
Хозяин в халате, с полотенцем на шее одновременно: жарил яичницу; варил кофе; вытирал мокрую голову; мазал хлеб маслом и говорил по мобильному телефону, прижав трубку ухом к плечу. При этом ухитрялся еще повторять текст, заглядывая в толстенный сценарий, который лежал на кухонном столе. Звонил телефон и кто-то в дверь. Трещал факс, выдавливая из себя бесконечную ленту.
Картина под названием «Многорукий Шива готовит завтрак безрукой жене».
Где-то в соседней комнате громобойно пробили часы. Из ходиков над плитой выскочил скелет кукушки, дико проорал «Куку!!» и рухнул вниз, повиснув на пружинке.
Якубович вздрогнул, привычно поднял голову со словами «Что б ты сдохла!» и так же привычно уронил мобильник в яичницу. Попытался достать его оттуда, взвыл от боли и сбросил всю сковороду на пол. Нагнулся, задел рукавом халата кофейник и опрокинул его на себя. Шипя что-то непечатное, сорвал с себя халат, схватил со стола сценарий и, как был, в трусах и тапочках на босу ногу, пошел открывать дверь.
Два мужика в ермолках и с пейсами, чертыхаясь и потея, на лямках стали втискивать в квартиру рояль.
Якубович. Так, минуточку. В чем дело? Что это еще за номера?
Первый. Поберегись в сторонку!
Второй. Что вы встали, как женщина с веслом? Уйдите сами, а то придавим, а вы в трусах!
Первый. Ножки, ножки заноси.
Якубович. Минуту! Какие ножки?
Второй. Какие ножки? От рояля ножки. Сначала ножки занесем, потом туловище, потом крышку, а потом…
Первый. А потом настройщика! Кстати, Фима, а где ножки?
Второй. Ножки? Он спрашивает, где ножки. Ножки – это то, что у вас, Иосиф, начинается ниже колен. Все, что выше колен – это живот. Вам надо худеть от колен и выше. Слушай, давайте оставим крышку в коридоре.
Первый. Крышку в коридоре. Крышка в коридоре – это знаете что? Это будут похороны.
Второй. Если он все время будет так стоять на проходе, боюсь что да. (Якубовичу.) Послушайте, что вы стоите все время на проходе в трусах? На улице минус два. Не дай бог, уроним на вас холодный рояль, вы ж простудитесь. Ося, вы все клавиши внесли?
Якубович. Какого черта? Какой рояль в семь утра?!
Первый. А что бы вы хотели в семь утра, скрипку?
Якубович. В семь утра я хочу спать!
Второй. По-моему, он не рад. Ему привезли такую вещь. Ося, вы где-нибудь еще видели, чтобы такую вещь встречали без радости и без штанов?
Первый. Между прочим, Беккер!
Якубович. Плевать я хотел! Я не заказывал никакой Беккер! На что мне ваш Беккер, у нас никто играть не умеет. Мне его даже поставить некуда!
Первый. Вы не поняли. Беккер – это я, здрасьте!
Якубович. Ага, а он Стенвей?
Второй. Почему Стенвей, я Кегельбаум, поздравляю!
Якубович. Очень хорошо. Буду играть на «беккере» в «кегельбаум»! Пошли отсюда вон все трое: вы, вы и рояль!
За спинами грузчиков хлопнула дверца лифта. Увешанная продуктовыми пакетами и сумками, появилась домработница Лена. Говорить начала еще, видимо, в лифте.
Лена. Я же просила без пяти семь. Не в семь, а без пяти семь! Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь. Что вы стоите, заносите, заносите! Леонид Аркадьевич, я вам кумыс купила на рынке. Гадость страшная, но Евсеева, это которая мой гинеколог, я вам рассказывала, сказала, что вам надо чистить организм. Осторожней, поцарапаете крышку! Ну-ка поднимите чуть-чуть, я пролезу снизу. Леонид Аркадьевич, я думала, они принесут до вас. Вы проснетесь, а он уже тут. Я же просила в дверь не звонить! Человек всю ночь работает. Аккуратней, дайте я сама! Леонид Аркадьевич, подержите пакеты. Тут еще овсянка, полкило «докторской», как вы любите. И яйца. Я взяла на всякий случай. У вас от них аллергия, но вдруг пройдет, а яиц нет. Вот видите, пролезла. Вы Ефим? Вы пока здесь его оставьте, я пыль сотру, а настройщик сейчас придет, я уже вызвала.
Якубович. Лена!!
Второй. Мы можем сами настроить. Осип, скажите!
Первый. О чем разговор. Если научимся.
Лена. Настраивайте. Между прочим, если вы такие настройщики, вы бы настроили часы у Леонида Аркадьевича в кабинете.
Якубович. Лена!!
Лена. Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, вам нельзя нервничать. Фима настроит рояль, а Ося часы в кабинете. Они у вас отстают все время. Они из Одессы, я их вчера во дворе встретила случайно. Между прочим, у меня осталось всего пятьсот сорок два рубля хозяйских денег, а стиральный порошок кончился! Вы уже завтракали?
Якубович. Лена!! Какой порошок в семь утра, ты очумела?! Господи, каждый день одно и то же! Кто эти люди с роялем из Одессы?! Я тебя просил до десяти меня не трогать? Я лег в четыре!
Первый. Я извиняюсь, это ваша жена?
Лена. Какая жена? Я помощник Леонида Аркадьевича по хозяйству! Леонид Аркадьевич, встаньте на коврик, тут дует. Давайте я вам халат принесу. Закройте дверь, вы что, не видите: Леониду Аркадьевичу сквозит! Я еще вызвала сантехника, у нас кран в ванной подтекает, и слесарь придет – у двери на балконе замок перекосило. Леонид Аркадьевич, а химчистка только в среду. Там Вера Геннадьевна заболела, а Римке я не доверяю – у нее муж наркоман…
Второй. Простите, я бы не хотел умереть в прихожей с роялем на руках. У вас какая квартира?
Якубович. В смысле? Трехкомнатная, а что?
Лена. Двести девяносто четыре! А где ножки? Леонид Аркадьевич, кстати, я хотела вам ножки купить на холодец, но потом подумала: а вдруг вы его не любите. Так что я купила пока три. Между прочим, Евсеева сказала, вам шпинат надо есть и желтый перец. Я потом еще за «боржоми» выйду, я забыла. А что вы стоите, двигайте рояль вот сюда, к стеночке! Я сейчас только тряпки под ножки подложу, чтобы пол не царапать. А где ножки-то? Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, они сейчас все принесут. Аккуратней, вы на яйца наступили!
Второй. Сто вторая, часть два.
Первый. Часть три. «Убийство, совершенное группой лиц в особо жестокой форме».
Второй. Почему группой. Я ее один убью. Ножкой от рояля.
Первый. Нас будет двое, Фима!
Якубович. Трое! Нас будет трое!
Второй. Это точно двести девяносто четвертая квартира?
Лена. Что вы пристали к человеку в семь утра? Леонид Аркадьевич, вы таблетки пили? Я сейчас принесу.
Якубович. Да. Я тут живу. Я живу тут. Один. Я одинокий несчастный человек. Без рояля! Мужики, уйдите вы ради бога, мне работать надо. Господи, хоть бы один день без сюрпризов!
Первый. Так, хорошее дело.
Второй. Ее надо было убить еще вчера. Тогда бы мы сегодня не перли эту рухлядь на девятый этаж.
Первый(Якубовичу). То есть вы не ждете наследство от покойной бабушки Двойры Иосифовны из Херсона?
Якубович. А что, она умерла?
Первый. Да. Примите наши соболезнования.
Якубович. Какое горе… А кто это – Двойра Иосифовна?
Второй. Так, пошли отсюда.
Первый. Извините, мы ошиблись адресом. Ваша Лена сказала, что вы ждете рояль. Двойра Иосифовна расписала все и всем до последнего гвоздя. Ребе лично заверил печатью. Если вы Кацман, вам достался рояль. Нам досталось его вам доставить.
Якубович. Господи, я не сказал ей, что жду рояль! Я сказал, что хотел бы, что бы моя дочь, которой сейчас пять лет, года через два научилась бы играть на рояле!
Первый. Всего доброго, извините. Мы думали, вы Кацман.
Второй. Мы зайдем через два года.
Лена(из кухни). Леонид Аркадьевич, вы только им ничего не платите, пока они ножки не принесут!
Первый. Пойдемте, Фима.
Лена(из кухни). Леонид Аркадьевич, завтрак готов! Если они вам мешают, скажите, пусть придут с роялем завтра!
Второй. Если хотите, мы можем унести ее вместе с роялем.
Первый. А хотите – вместо.
Якубович. Да ладно, сколько я должен?
Первый. Аркадич, мы же интеллигентные люди!
Якубович. Мужики, Кацманы живут во втором подъезде, по-моему, в сто двенадцатой. Вы вот что, возьмите это. (Берет с полки пузатую бутылку коньяка, отдает.) Там откупорите на помин души. Все же у людей горе.
Второй. Какое горе? Если бы знали тетю Двойру!
Первый. Мы знали. Поэтому увезли рояль еще до того, как она официально скончалась. Еще раз извините. Фима, возьмите коньяк!
Второй. Да, спасибо, мы возьмем. Семь утра, надо отметить.
До свидания. Если что, вот визитка, звоните не стесняйтесь.
Отпеть кого или свадьба. Вам обрезание делали?
Якубович. Нет.
Первый. В любое время!
Второй. Пойдемте, Фима!
Оба, пятясь и с криками «Подавай на меня!», выволокли рояль на лестничную площадку.
Водитель крутил баранку. Блажников подпрыгивал рядом на сиденье.
Водитель. Поправишься?
Блажников. Не понял?
Водитель. Поправиться, говорю, со вчерашнего не хочешь?
Блажников. А что?
Водитель. Рожа у тебя. Надо меру знать. Помрешь ведь. На-ка, глянь в зеркальце, сам на себя не похож.
Блажников. Вы не могли бы смотреть на дорогу!
Водитель. Ты мне не выкай! Выкает он! Если ты артист, а я простой водила, так мне что, выкать можно?!
Блажников. Ну хорошо, я выпью.
Водитель. Другое дело. Бардачок открой. Что у вас за манера такая – народ доводить? Ничего в простоте. Все с вывертом! Все с подковыркой! Вот выкинуть тебя к чертовой матери на полном ходу, сразу мозги на место встанут!
Блажников. А стакан есть?
Водитель. В дверце. И пакет там с бутербродами… Нашел?
Блажников. Можно помедленнее, а то у меня все проливается.
Водитель. Не нравишься ты мне! Вот крест святой, не нравишься! Баба моя от тебя тащится, не скрою. А мне ты не нравишься! Фальшивый ты весь какой-то. Ничего в тебе настоящего нету! У всех у вас там нутро гнилое! Нет, ты мне прямо скажи: подарки, призы – все фуфло на палочке? Так или нет? Своим раздаете?!
Блажников. Я еще налью?
Водитель. Налей, налей! Ничего, скоро наша возьмет. Мы вас всех попрем! Из телевизора, из Москвы, вообще из России! Что вы приперлись сюда? Обнаглели вообще! В пижамах уже ходят! Чего ты в пижаме ходишь?!
Блажников. Холодно.
Водитель. Что?!
Блажников. Слушайте, я уже устал всем повторять – вы меня не за того принимаете. То есть принимаете за того, но это ошибка. Я к этому никакого отношения не имею. Просто так получилось.
Водитель. Во-о-от! Другой разговор! Я же говорил – гнилые вы все! Как в смокинге по телевизору среди голых баб скакать – так ничего! А как чуть прижмешь вас к ногтю, сразу – я не я!! Ошибочка вышла! Ошибка вышла, когда вы на этот свет вышли!! Мать вашу!
Блажников. Я посплю?
Водитель. Поспи, поспи…
Рука в перчатке с отрезанными пальцами до отказа врубила приемник. Нога в тяжелом ботинке вдавила педаль до упора, мотор взревел, трейлер окутался сизым дымом и помчался по трассе, болтая прицепом из стороны в сторону. Музыка гремела на всю округу.
Квартира Якубовича (продолжение).
Ревели пылесос и кофемолка. Орал Гарик Сукачев из телевизора и Уитни Хьюстон из проигрывателя.
Лена, не обращая внимания на включенный пылесос, гремела посудой, заунывно напевая: «Уйти в бега, сойти с ума, теперь уж поздно для меня!..» Рядом с грохотом билась в падучей стиральная машина. Временами она срывалась с места и, мелко подпрыгивая, начинала нападать на Лену с грязными намерениями. Тогда Лена пинала ее ногой со словами: «Пошла вон, тварь такая!» Машина тут же возвращалась на место и даже на некоторое время замолкала.
Марина, в длинном банном халате, с тюрбаном на голове, разговаривала по телефону. Тот, с кем она говорила, видимо, был глухой как пробка и, судя по всему, жил на другом конце света без телефона. Исключительно поэтому она кричала в трубку так, что временами заглушала и пылесос, и Уитни Хьюстон с Леной, Гариком Сукачевым и кофемолкой. Время от времени, когда басовитый гул кофемолки поднимался до визга, Марина не глядя сыпала туда то кофе, то соль, то муку, то вермишель, то еще что-нибудь, попавшееся под руку.
Регулярно из ходиков над плитой с треском выскакивал скелет кукушки, дурным голосом орал свое «Ку-ку!!» и падал вниз, в кипящую на плите кастрюлю. При этом ныряла в борщ и выныривал оттуда, раскачиваясь на привязанной к ноге пружине, как Иван-дурак из сказки о коньке-горбунке.
Непрерывно звонил мобильный телефон. Трещал факс. В соседней комнате каждые двенадцать минут часы гулко били три раза. Потом с задержкой – еще два. И останавливались. Тогда Лена бросала все дела и шла их заводить, каждый раз спрашивая: «Леонид Аркадьевич, а сейчас сколько время?»
В редкие минуты относительной тишины, было слышно, как за стеной кто-то разучивал гаммы на геликоне.
Посреди всего этого Якубович пытался учить роль.
Якубович. «Сперо че пердонерете куэлла порта сембрави унтразоне нелла востра вита привата!» (Задребезжал мобильник.) Алло? Вы не туда попали! (Бросает трубку.) «Соно си куро че нон авете маи сентита парлале ди ми!» Ну и что это значит? Хоть бы перевод прислал, кретин! Что это – «пердонерете куэлла»? Вот ведь бред какой. «Ма е молто пробабиле че сиамо лонтани паренти е сио ми сентире ил виво десидерио ди коноскерви!» (Марине.) Можно не орать, когда я работаю!! Каждый день одно и то же!
Марина(в трубку). Иришок, говори потише, а то мы Лене мешаем!
Лена. Леонид Аркадьевич, я опять чашку разбила! Вы только не волнуйтесь. У вас еще пять осталось. А эту я склею. Мы ее поставим в шкаф со всеми. И никто не заметит. А гостей, если что, можно звать пять человек, а не шесть. Ой, еще одну разбила! Теперь пусть по четверо приходят. Двое на двое, как раз и получится. (Стиральной машине.) Пошла вон, дрянь такая! (Якубовичу.) Вообще, я бы на вашем месте вообще бы в дом никого не звала. Они столько едят. И, главное дело, хоть бы раз яиц бы принесли или макарон пачку. Ничего. Ведь видят же – соли нет, муки прямо на донышке осталось. Хотите, я на завтра зразы сделаю? Вы же их любите. Только я не знаю как. Вы только не волнуйтесь, Леонид Аркадьевич! Мариночка телефон освободит, я Нине Петровне позвоню, у нее первый муж на Севере поваром работал. Правда, он умер пять лет назад, но, может, она помнит.
Якубович. «Пуо дарси че ина серта мисура ио посса рипараре ун торто че ви е стато фатта»! (В трубку.) Да, алло? Ну, сказал же – вы ошиблись номером! (Бросает трубку.) Черт, где я остановился? «Ун торто че ви е стато фатта!» (В трубку.) Да! Нет, это не Земфира Артишоковна, с чего вы взяли! (Бросает трубку.) Чтоб вы провалились с вашей связью!! «Пуо дарси че ина серта миура ио посса рипараре ун торто че ви е стато фатта»! Погоди, я уже это читал. (Женщинам.) Ну-ка, заткнитесь обе!
Марина. Иришок, давай ты за мной заедешь к двенадцати, мы заскочим к Галке в магазин, возьмем ее и Полину и пообедаем в «Пушкине». Только надо туда позвонить, а то мест нет никогда. Телефон у тебя есть, скажи, что ты жена Якубовича, и они дадут столик… Ну, на сколько? Ты, Галка, я и Полина. Человек на семь…
Лена. Леонид Аркадьевич, опять часы встали. Вы не волнуйтесь, я заведу. Сейчас сколько времени? (Стиральной машине.) Отстань от меня, дрянь такая!
Якубович. «Куэсто ми дареббе ун по ди пасе»! Осатанеть можно, честное слово! «Е троппо чиедерви ди венирме а троваре?» Выключит кто-нибудь эту кофемолку наконец!! (В трубку.) Кто это?! Слушаю… Нет! Не могу я ничего передать вашей Земфире Артишоковне, потому что ее здесь нет и никогда не было!!. Как это, если она придет? Если она сюда придет, ее отсюда вынесут вперед ногами! Не знаю куда! К Кацманам!.. Их будут поминать вместе с Двойрой Иософовной! Все, если вам еще потребуется ваша Артишоковна, звоните Кацманам, она будет там!! (Бросает трубку.) Ну что это, что это, что это?! Лена, я же просил позвонить насчет телефона! Так, все. Успокоились. «Е триппо чиедерви ди венирме а троваре…»
Лена. Леонид Аркадьевич, если вы заняты, то не надо. Сейчас Мариночка перестанет говорить, я наберу «сто» и узнаю. Вы мне, кстати, насчет настройщика так и не сказали. Если они рояль унесли, так что, значит, настройщик уже не нужен или все-таки позвать на всякий случай?
Марина(Якубовичу). Почему это «выключи»? Я хочу кофе, что тут такого? И нечего раздражаться по пустякам! (В трубку.) Иришок, представляешь, Светка купила-таки у Навицкого этот гобелен. Он ей отдал почти даром. Ну, не дурак старый?.. Ой, пойдем, а когда?.. Господи, позвони администратору, скажи, что ты сестра Якубовича, он нас в ложу посадит… Милка пойдет с нами? А кто?.. Верку я не люблю, она стерва… Значит, ты, я, Милка не идет, можно Юльке позвонить… Возьми билетов шесть на всякий случай!.. (Лене.) Ленка, выключи будильник, ты что, не видишь, Леонид Аркадьевич занимается!
Якубович(в мобильный телефон). Полонский, это я, доброе утро!.. Я тебя не разбудил?.. Жаль! Скажи мне, Полонский, что это «Ио нон соно пиу джиоване нон сто молто бене е ил пенсиеро ди ун виаджио а Рома»?!.
Лена. Я выключила, а он все равно звонит!
Марина(в трубку). Слушай, это потрясающе! В пятницу улетаем, в понедельник утром обратно. Ты гений, Иришок, я сто лет на море не была!.. Да ну их к черту! Полетим вдвоем. Ты, я, Юльку уговорим, Галка, Милка не полетит… Возьми восемь билетов! Да нет проблем, скажи Юрику, пусть позвонит в авиакассы, представится, что он директор Якубовича. И закажет бизнес-класс!.. Погоди! (Лене.) Ты что, оглохла? Будильник выключи! С ума сойти от тебя можно!
Лена. Я не знаю как. Вы сами сказали – поставь на пять, я поставила! Вы же не сказали, на вечер или на утро! А теперь сами же на меня ругаетесь. Он же все равно не ходит. Он только звонит. Хоть на пять поставь, хоть на одиннадцать, он все равно звонит когда хочет. Я не знаю, кто его заводит, у него и пружины-то нет никакой. А батарейки я еще в прошлом году выкинула. (Стиральной машине.) Да уйди ты от меня, паскуда стиральная! (Якубовичу.) Леонид Аркадьевич, можно, я из ваших инструментов отвертку возьму?
Якубович(в трубку). А кому я должен звонить? Какого черта мне не прислали текст на русском? «Се потесте венире вои ве не сареи естремаменте грато»! О чем это?.. Кому отдал? Когда?.. (Марине.) Маня, где второй экземпляр на русском?.. (Лене.) Лена, открой дверь наконец, ты что, оглохла, уже час кто-то звонит!
Марина(в трубку). Погоди, Иришок! Ничего не случилось. Ты, кстати, не знаешь, где найти хорошего невропатолога – Леня стал такой раздражительный!.. Как я его выпихну – он на улице вообще не бывает! Я думаю, надо купить собаку. Она его будет гулять два раза в день! Ты как считаешь, какую?.. Такса маленькая. Нужно купить три таксы или одного дога, чтоб он сожрал Ленку вместе с будильником! (Лене.) Лена!!
Якубович. Маня!!
Лена. Ой, это не будильник, это в дверь звонят. Я же говорила, он не работает. Леонид Аркадьевич, это, наверное, настройщик. Надо пойти сказать, чтобы рояль обратно принесли, а то неудобно получится – настройщик пришел, а рояля нету. Или можно его туда отправить, во второй подъезд к Кацманам. Но он ему ничего не заплатит, он такой жмот!
Марина(Якубовичу). Какой второй экземпляр? Откуда я знаю, где второй экземпляр? Что ты вечно все на меня валишь! И не надо багроветь, пожалуйста! Сам засунул куда-нибудь, а теперь злишься на весь белый свет! Ты бы лучше маме позвонил, она тебя сколько просила отвезти ее в Загорск! Смотри, день какой, взял бы да и съездил с мамой в Загорск. А то сидишь дурью маешься. На черта тебе этот итальянский? Лучше б ты английский учил! (Лене.) Лена, смотри, у тебя кофе убежал!
Якубович (в трубку). Кому ты отдал? Конкретно, кому ты отдал второй экземпляр, я тебя спрашиваю?!. Вот приезжай и разбирайся сам! Плевать я хотел, когда ты лег, чтоб через полчаса был у меня сценарий на русском!! (Бросает трубку.)
Лена. Мариночка, а разве кофе бывает такой белый? Хм, странно. Ой, вы же туда манку насыпали! (Стиральной машине.) Да отстань ты от меня!.. (Якубовичу.) Между прочим, Леонид Аркадьевич, у нас в стране такие дураки, просто с ума сойти можно. Я уже на почту звонила. Представляете, вчера приносят два одинаковых пакета на ваше имя, ну не идиоты? Я им сразу сказала: Леонид Аркадьевич не сумасшедший, ему по два раза повторять не надо. Он раз один прочтет – и на всю жизнь! Зачем ему два пакета? Я за два пакета платить не буду! Леонид Аркадьевич деньги не на дороге нашел, он с утра до вечера как заведенный. Вы б еще три пакета принесли или сорок! У нас что, прием макулатуры!
Якубович. Откроет дверь кто-нибудь или мне самому идти?! (В трубку.) Алло, ты что, еще дома?!. А я думал, что это ты ко мне в дверь звонишь! (Бросает трубку.) Идиот! Минуточку, какой второй пакет? Лена!!
Марина(в трубку). Слушай, тут ну просто сумасшедший дом! Я как белка в колесе, ни минуты покоя! Ты лучше ко мне приезжай, что мы все по телефону треплемся. Посидим, как раньше, вдвоем на кухне. Бери Милку, Юльку, Римке позвони, Алиску сто лет не видела, и приезжайте. Только чтоб никто не знал, а то набегут, ты же их знаешь, а Лене работать надо!..
Лена. Я пойду дверь открою, это сантехник насчет крана, я вспомнила. Вы, Леонид Аркадьевич, только не волнуйтесь так, вам нельзя волноваться. Подумаешь, пакет. Да вам еще тыщу таких пакетов принесут. Знаете, как вас народ любит! (Стиральной машине.) Да уйди ты с дороги, тварь! (Пнула машину ногой и ушла.)
Блажников стоял на шоссе возле трейлера и снизу вверх смотрел на водителя.
Водитель(в открытое окно). Все, дальше сам.
Блажников. Спасибо.
Водитель. А пижаму все же сними. Нехорошо это. Все люди как люди, а ты в пижаме. Получается, что никому нельзя, тебе одному можно. Может, я тоже бы сейчас в пижаме разъезжал! Но я же не в пижаме!
Блажников. Хорошо, я сниму. Спасибо вам.
Водитель. Вот за это вас и не любят! «Я сниму!» Надел пижаму – ходи! Дерись в кровь, но ходи! «Я сни-му-у!» Я тебе сниму! Я тебе так сниму, в другой раз вообще не на что надеть будет!! У, гады!!
Трейлер свернул куда-то налево и умчался.
Блажников вышел на перекресток, взглянул на указатель «Москва. 80 км» и зашагал по шоссе в указанном направлении, во весь голос напевая «В углу заплачет мать старушка, слезу рукой сотрет отец. И молодая не узнает, какой у парня был конец!».
Квартира Якубовича (продолжение).
Лена открыла входную дверь в прихожей.
Вошел благообразный старичок в длинном, до пола плаще, помятой шляпе, с саквояжем в руке. Прислушался к чему-то. Не обращая внимания на Ленино: «Здрасьте, вы кто?», аккуратно снял калоши, повесил на вешалку плащ и шляпу. Снял ботинки, надел тапочки. Опять прислушался. Потер друг о друга сухонькие ручки, произнес: «Ну-с, где больной?», взял саквояж и, по-птичьи склонив голову, вошел в комнату.
Якубович. «Е куанто пиу престо тант меглио сара перче хо унимпортанте…» (Хватает трубку.) Да?!. Какие теплые колготки?.. Мама, ты задаешь этот вопрос в сто первый раз! Во-первых, не в Швецию, а в Италию! А во-вторых, я еще вообще никуда не еду… Кто это – Нинель Борисовна?.. Хорошо, хорошо, если поеду, куплю! Мама, я не буду сейчас записывать ее размеры, я работаю!!. Я не ору, я говорю совершенно спокойно!! Просто я не понимаю, зачем твоей Нинель Борисовне при таких размерах нужны колготки? У нее, видимо, вообще нет того, на что их надевают! Я ей подгузники привезу!! Все, мама!! (Бросает трубку.)
Марина. Между прочим, у меня тоже нет ни одной пары целых колготок. (В трубку.) Иришок, извини, я последнюю фразу не расслышала, кто развелся?
Якубович. Лена, какого черта! Я тебе раз и навсегда запретил водить сюда своих мужиков, пока я дома!! Каждый день одно и то же!
Лена. Это не мой мужик. Я вообще не знаю, чей это мужик.
Якубович. А кто это тогда? Твой дедушка из Мариуполя, будет у нас жить? Кто это, я тебя спрашиваю?!
Лена. Это, наверное, муж Двойры Иосифовны из Одессы приехал. Мне нотариус один говорил, я у него еще до вас убиралась, муж имеет право на часть наследства. Он, например, может крышку от рояля забрать или, например, ножки. Но только по суду. Вы, Леонид Аркадьевич, ничего ему просто так не отдавайте. А то приехал, как же, счас мы ему крышку и отдали! А вазу куда ставить? Слушайте, а может, это Кацман? (Старичку.) Вы Кацман?
Якубович. В моих тапках?!
Старичок. Спасибо, я завтракал!
Якубович. Ну и слава богу! Ленка, проводи товарища!.. Маня! Освободи телефон наконец! Никто дозвониться не может!
Старичок. А паспорт я дома забыл.
Марина. Лена!! У тебя кофе опять убежал!
Старичок. Я подожду.
Лена(стиральной машине). Пошла вон, надоела уже!!
Марина. Ты как разговариваешь?!
Лена. Это я не вам.
Якубович. Мне дадут работать или нет! Это мой дом, я тут живу!!
Старичок. А почему все молчат?
Якубович. Это не Кацман!
Лена. Мариночка, вы в кофемолку вермишель насыпали. Леонид Аркадьевич, борщ почти готов. Мясо сыровато. И я еще свеклу не положила. Вы обедать сейчас будете или дождетесь, пока мясо доварится? Да, я забыла сказать, вам звонили от какой-то Земфиры Артишоковны. Спрашивали, кто это Двойра Иосифовна?
Старичок. Позже я не могу.
Якубович. Маня, кто это? Я с ума сойду! Каждый день, каждый божий день! Что-то про-ис-хо-дит! Все время что-то про-ис-ходит!! Маня!!
Марина. Ты что, не видишь, я занята! (В трубку.) Проходной двор, ты не поверишь! Как будто он один тут живет! О чем мы говорили?
Якубович. Мама!! «Танто меглио сара перче хо импортанте десисионе да прендере е ла востра опинионе ин пропозито потреббе ессерми ди гранде аиуто»… (В трубку.) Да?!.. Нет, я не сын Земфиры, и не внук, и не правнук!! Что «почему»?! Потому что ваша Земфира меня лично родить не могла! Я сирота!! Ясно вам, я физиологический сирота!! Меня вообще женщина родить не могла! У меня ни мамы, ни папы никогда не было! И дедушки не было! И бабушки!! Только прапрадед! И то он сам родился мертвым за сто лет до моего рождения! И не звоните сюда больше!! (Швыряет трубку в кастрюлю.) Что ж это такое, а? Дадут мне сосредоточиться или нет? Лена, ты позвонишь на станцию или нет?! Какого черта! Все время не туда попадают!!
Лена. Часы опять встали. Пойду заведу. Леонид Аркадьевич, сейчас сколько времени? Если будут звонить в дверь, не отвлекайтесь, я сама открою. (Ушла, опрокинув кофемолку.)
Старичок. Что же вы хотите, я сорок два года этим занимаюсь…
Якубович. Маня!!
Марина(в трубку). Извини, Иришок, он как ребенок – без меня вообще ничего не может! (Старику.) Вам что, товарищ?
Старичок раскрыл саквояж, достал наушники, напялил на голову. Провода вставил в зажимы в какой-то прибор, похожий на партизанскую рацию, торчащий из саквояжа. Воткнул в гнездо проволочную антенну армейского образца. Покрутил ручки настройки.
Старичок. Раз… раз… раз… Прием! Прием!
Якубович. Маня, я понял – это радистка Кэт на пенсии!
Старичок. Попробуйте вы!
Якубович. Раз… раз… раз…
Старичок. Ни черта не слышно. Наводит что-то…
Прислушался. Повертел головой в разные стороны. Выдернул из розетки провод от холодильника, кофемолки, стиральной машины и музыкального центра. Стало тихо. Размотал кабель от рации, воткнул в розетку.
Вошел Полонский и худой верзила-переводчик, который начал кашлять даже не в лифте, а еще в детстве.
Старичок. Раз… раз… раз… Прием!.. Ну-ка, вместе!
Якубович и Марина. Раз… раз… раз…
Полонский. Репетируете?
Переводчик. Кхе! Кхе! Кхе!!
Якубович. Наконец-то!
Переводчик. Кхе! Кхе! Кхе!
Якубович. Кто это?
Старичок. Знаете, старые вещи служат гораздо дольше, чем новые. Конечно, я бы смог купить себе современный слуховой аппарат, японский, с дистанционным управлением. Но этот живет у нас в семье уже столько лет… «Телефункен»… Мне жалко с ним расставаться… Ну-с, я готов!
Полонский. Кто это? Мариночка, лапулечка, доброе утро!
Марина. Привет! (В трубку.) Ничего не случилось, Полонский пришел! О чем мы говорили?..
Якубович. Я не знаю, кто это! Не зна-ю!! Его Ленка привела! Надел мои тапки, ходит тут в наушниках! Штирлиц хренов! Я работать хочу!
Марина(в трубку). Иришок, только никому не говори, по-моему, Якубович будет сниматься с Тихоновым! Наверное, будут делать продолжение «Семнадцати мгновений»!..
Полонский. Ну, в чем дело? Аркадич, ты что, решил вызвать на программу хор ветеранов Бородинской битвы? Кто это такой, лапулечка?
Якубович. Откуда я знаю? Он глухой как пробка!
Старичок. Не надо кричать, я вас прекрасно слышу. Я не Штирлиц. Я настройщик. Вы настройщика вызывали? Где инструмент? (Вытаскивает камертон.) Я вам настрою рояль, как женщину. Вы будете хотеть друг друга всю жизнь! (Тюкает камертоном по плите.) Это не рояль. Это дрянь, вас обманули.
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!
Старичок. Попрошу не спорить. Я больше понимаю!
Лена(вошла с мокрой головой). Леонид Аркадьевич, ужас, как вы кашляете! Ничего, что голову вымыла вашим шампунем? Я говорила – наденьте халат! Сейчас я вам теплые носки дам и чай с медом. Это от переутомления. (Полонскому.) Ой, здрасте, вы как вошли? Дура, это я дверь запереть забыла. А кто это тут все выключил? Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, я сейчас все обратно включу.
Выдернула шнур от рации, повтыкала в розетку все, что было до этого. Пнула стиральную машину. Та взвыла и ткнулась под колени старичка. Тот осел как подкошенный.
В комнате опять стало грохотать до одурения.
Лена. Я часы поставила на шесть тридцать. А сейчас сколько? Девять уже, наверное. Ну и ничего страшного, я их все равно заводить не стала – ключа нет. А вечером наступит шесть тридцать, я их и заведу. Они вам сейчас все равно не нужны… Леонид Аркадьевич, вы что, телефон в борщ уронили? Ничего, ничего, я половник возьму… (Вытаскивает половником трубку из борща, заодно пробует ножом мясо.)
Ты смотри, мясо так и не сварилось… Батюшки, я же целлофановый пакет не сняла!.. (В трубку.) Алло, кто это?.. Что? Вы ему сами это скажите! Это вас, Леонид Аркадьевич! Погодите, я телефон оботру, а то он весь в супе!.. Ой, он опять в борщ упал!.. Там что-то с Земфирой, я не поняла. Ничего, перезвонят, когда борщ доедим. Я туда больше не полезу!
Якубович. Лена!!!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!..Кхе!
Якубович. С таким кашлем надо ехать в Ялту, писать «Даму с собачкой», например.
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..
Якубович. Нет, пожалуй, при жизни не успеете. Лучше короткие рассказы. Полонский, это кто такой? Кто это, я тебя спрашиваю?
Старичок. Спасибо. Но я бы не хотел у вас задерживаться, мне к шести тридцати на процедуры. Несет, извините, все время. Недержание. Даже странно, ей-богу. После шести тридцати могу обгадиться, как мальчишка, извините.
Лена. Ну, а вы на меня все время ругаетесь, Леонид Аркадьевич! Хорошо, я часы ровно на шесть тридцать поставила. А поставила бы на позже? Мальчишка не мальчишка, а часам к семи нагадил бы, как взрослый, и еще, не дай бог, возле рояля!
Якубович. Лена, заткнись! Маня, повесь трубку!! Тихо обе!!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!
Полонский. Это переводчик, лапулечка. Я тебе лучшего переводчика привез. Хоть бы спасибо сказал!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе.
Якубович. Что он может перевести, кроме кашля?
Старичок. А может это произойти и раньше. Так было уже. Так что лучше бы меня сейчас к роялю подвести. Мало ли что.
Лена. Леонид Аркадьевич, давайте я его к Кацманам отведу, пока не поздно. Что ему у нас до семи ждать? У нас и рояля нет. А у них и рояль, и гитара, я сама видела. Может, с ним у Кацманов это самое раньше случится. А нет, он там переночует, а утром я его опять к нам приведу. Может, и вы когда-нибудь рояль себе купите. Привезут, а настройщик уже тут. Но надо заранее предупредить в магазине, чтобы приносили до шести тридцати. Если позже – пусть сразу несут к Кацманам!
Якубович. Чтоб вы все провалились со своим роялем!! Дайте работать!!
Марина(в трубку). Иришок! У тебя случайно никто рояль не продает, а то меня Якубович просто замучил!
Блажников шагал по совершенно пустынному шоссе, временами пятясь задом с поднятой рукой, по-прежнему бубня: «И молодая-а не узнает, какой у парня был конец!..»
Квартира Якубовича (продолжение).
Пришла довольно пожилая, толстая девушка-журналистка в огромных очках с чудовищными линзами. Стала бродить по квартире туда-сюда, как будто искала что-то.
Пришла Лена, приволокла рулон толя, которым обычно покрывают крыши, и ведро гудрона.
Вместе с ней пришел здоровенный слесарь с чемоданом. Полуголый, в комбинезоне на одной лямочке. Ничего никому не объясняя, отодвинул плечом Полонского (тот с размаху влип в стену), ладонью шмякнул по спине переводчика (тот хрюкнул и влип в Полонского), с хрустом пожал руку Якубовичу (тот взвыл) и походя шлепнул Ленку пониже спины (та хихикнула глупо и томно повела глазами). Подошел к балкону, сорвал штору; одним движением, чуть поднатужившись, выдернул из петель балконную дверь, бросил ее на пол. Открыл чемодан, высыпал прямо на пол инструменты и стал с диким грохотом молотком выбивать замок. С первым же ударом стекла разлетелись по всему полу.
Якубович. Что? Кто? Господи!!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!
Лена. Это слесарь, у нас замок на балконе заедает чуть-чуть, я же вам говорила. Между прочим, Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, Ванечка еще и массажист. У него такие руки, такие руки… Ой, прямо руки такие… Мы, пока в лифте ехали… Хотите, он вас после замка отмассирует?
Якубович. Лена!!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..
Лена. А что Лена, что Лена? Как что, сразу Лена. Прямо обидно. Я для вас так стараюсь, так стараюсь.
Якубович. Что это? Что это такое?
Лена. Где, где? Вы о чем?
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..
Якубович. Ведро и это черное? Откуда ты это взяла?!
Лена. Этим у вас на доме крышу кроют, я сама видела. Они, дураки, обедать ушли, а дверь на чердак не заперли. Ну, я и взяла на всякий случай. Если вам с Мариночкой не надо, я обратно отнесу. А то могу пока в спальне под кровать положить, мало ли что. Часы вон опять встали, я бы завела, но я не знаю, сколько времени. И ключ куда-то делся.
Якубович. Лена, ради бога!! Полонский, я тебя умоляю, заткни ей рот этим ведром, иначе я за себя не ручаюсь!
Полонский. Леночка, прошу прощения, скажите, лапулечка, а там еще пары рулонов не осталось – мне на дом. Буквально пара-тройка рулончиков. Ну, максимум семь.
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!
Марина(в трубку). Слушай, ты просила толь для дачи, так Ленчик достал. Скажи Юрику, пусть пришлет машину… Ты с ума сошла, какие деньги!..
Якубович. Ма-ма!!!
Лена. А настройщика я к Кацманам отвела уже. Между прочим, еле успела. Мы как вошли, они его сразу к роялю подвели. А он Кацмана стукнул камертоном по голове, прислушался так, сказал: «По-моему, уже семь часов!» и сел мимо стульчика. Я ушла на всякий случай. Так что, сказать Ванечке, чтобы он вас отмассировал?
Якубович. Лена!! Помолчи пять секунд!! И скажи этому массажисту, чтобы перестал стучать, я оглох уже!!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!
Лена. Борщ вскипел. Будете обедать или подождете, пока все уйдут?
Журналистка(переводчику). Леонид Аркадьевич?
Полонский. Простите, вы, лапуля моя, вероятно, что-то путаете! Слушайте, можно не стучать тут! Есть же мастерская, в конце концов!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..
Журналистка(протягивает Полонскому руку для поцелуя, тот наклоняет голову). Я так рада! Моя мама вас просто обожает! (Ощупывает его лицо.) Как у вас усы высоко растут.
Полонский. Это брови, мадам.
Якубович. Послушайте, вы ко мне?
Журналистка(Марине). Леонид Аркадьевич?
Лена(стиральной машине). Ну-ка пошла вон отсюда! (Журналистке.) Сказали же – нет у нас тараканов! И мышей нет! Я уже звонила на вашу санэпидстанцию! Хватит тут вонять неизвестно чем! Где ваша лицензия? Мы вам не разрешим тут вонять у известного человека без лицензии!
Переводчик. Кхе!..Кхе!..Кхе!!
Журналистка(Лене). Здравствуйте! Леонид Аркадьевич, если не ошибаюсь? Вы с моей корреспонденткой договаривались на сегодня. У нее диктофон не работал, помните? Я опоздала, извините. Представляете, села в троллейбус не в ту сторону, а это метро «Кольцевая». Я со вчерашнего дня к вам по кольцу езжу. Я, понимаете, объявления в вагоне слышу, а дверь найти не могу. У меня плюс восемь. Мне сейчас куда идти?
Лена. К Кацманам! У них в рояле полно тараканов! Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, я ее провожу! Тараканов она пришла морить. Как она их увидит с таким зрением, они же маленькие! С таким зрением ей слонов морить надо. Между прочим, Леонид Аркадьевич, мне бабушка, у которой я на рынке вам соленые огурцы покупаю, сказала, что глаза от переутомления надо не чаем, а мочой промывать. Вы бы попросили Анатолия Борисовича, раз он ваш директор, пусть прикажет Лиане, чтобы она вам между съемками в баночку писала. А вы бы ваткой глаза протирали. (Журналистке.) Слушайте, вы что, с ума сошли? Вы зачем пальто в холодильник вешаете?
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..
Якубович. Лена, отстань от нее! Это не из санэпидстанции, это, вероятно, ко мне из газеты, я вспомнил. (Журналистке.) Во-первых, уважаемая, мы с вашей сотрудницей договаривались о встрече на студии, а не дома. И не на сегодня, а на когда-нибудь, года через три. В принципе. Я занят! У меня нет на вас времени! Парано итальяно?! Нет? Все, аривидерче! Лена, проводи эту «белла донну» куда-нибудь, чтоб я ее больше здесь не видел!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..
Полонский (слесарю). Можно вас попросить стучать потише! Нельзя же так, лапулечка, тут люди работают! Я, кажется, к вам обращаюсь!
Журналистка(озирается по сторонам). Вы, простите, где сейчас?
Переводчик. Кхе!.. Кхе! Кхе!..
Журналистка(Полонскому). Вам лежать надо!
Лена(журналистке). Ну сказали же вам – у нас ни времени, ни тараканов! Что за народ, ей-богу? Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, вам нельзя. Забыла сказать: звонила Земфира Артишоковна от Кацманов. Представляете, дедуля этот, настройщик, все-таки до семи не дотерпел. Они сейчас рояль оттирают. А Земфира к вам попозже зайдет, ей кто-то звонить должен. Она свой номер телефона забыла и случайно всем дала ваш, понимаете. У вас с ней телефоны одинаково кончаются. У вас на конце – семь-семь и пять, а у нее – четыре-четыре и два. А начала разные. Вот она и перепутала.
Якубович. Ванечка!! Умоляю, дай ей молотком по башке! Я заплачу как за замок, честное слово! Маня, повесь трубку!!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..
Полонский(Якубовичу). Лапулечка, скажи мне, мы работать будем или нет? (Слесарю.) И перестаньте стучать, вам же, кажется, ясно сказали! Прямо оглохнуть можно!
Журналистка. Ой, я вас опять потеряла, вы где?..
Якубович. Здесь я, здесь! Вы не туда смотрите, я с другой стороны!.. Я здесь, слева!.. Вы не туда идете!
Журналистка. О, вы такой горячий!
Лена. Куда к плите! Леонид Аркадьевич, она сейчас борщ опрокинет! Слушайте, она же слепая как крот. Леонид Аркадьевич, давайте, я ее к пылесосу привяжу, а то она тут все переколотит! Слушайте, а ну я ее к Кацманам отведу до кучи!
Полонский. И стукача этого захвати, если можно! Разговаривать уже невозможно!
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..
Якубович. Слушай, Полонский, его надо вместо кукушки в часы посадить! Он заходится ровно через каждые пятнадцать минут.
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!
Якубович. Полонский, черт тебя побери, дай ему быстрее сценарий. С таким кашлем он даже название перевести не успеет!
Марина(в трубку). Извини, я ничего не слышу! Кто родил?.. Мацуев? От кого?.. От Мацуева? Как это? Ничего не понимаю! Говори громче!!. (Переводчику.) Можно не кашлять мне над ухом, я и так ничего не слышу!
Полонский. Мы будем работать или нет? (Слесарю.) И перестаньте колотить тут, когда мы репетируем!
Журналистка(слесарю). Леонид Аркадьевич, можно, я напишу, что в свободное время вы еще и скульптор! Это вы сейчас над чем работаете?
Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..
Якубович. Над памятником переводчику!
Блажников теперь шагал по-строевому, четко печатая шаг, ритмично размахивая руками и так же ритмично и четко отдавая честь каждому километровому столбику.
В такт же орал он и прилипшее уже, видимо, навсегда: «И молодая… раз-два… не узнает… три-четыре… какой у парня… раз-два… был конец…»
Сзади кто-то неожиданно стал подпевать старческим дискантом.
Блажников сделал поворот «налево кругом» и замер.
К нему приближался старый мерин, запряженный в такую же старую телегу.
Пел возница, по возрасту старше и Блажникова, и мерина, и телеги, вместе взятых.
Квартира Якубовича (продолжение).
Гремели стиральная машина, холодильник и кофемолка.
Вместо кукушки из ходиков время от времени падали вниз гирьки.
За стеной разучивал гаммы уже не один геликон, а, видимо, весь духовой оркестр.
Орала музыка и все, кто находиля в комнате.
Якубович, зажав уши руками, заучивал наизусть текст, шагая из угла в угол.
Посреди на стремянке неизвестно откуда взявшийся электрик с душераздирающим визгом дрелью сверлил дырку в потолке.
Время от времени он переставал сверлить, зажимал дрель между ног, вытаскивал из кармана штанов бутылку, делал глоток из горлышка и тут же хватался рукой за оголенный провод. Его било током, он отдергивал руку, хрипло говорил «Ух, хорррошо!!» и вновь принимался за работу.
Лена, вся обсыпанная с головы до ног пылью, держала у его ног снятую люстру. При этом она ухитрялась объяснять Якубовичу, что она вызвала всех, кого могла, на вторник, пока она сама здесь, потому что она уходит в отпуск, а без нее тут опять будет бардак.
Балконная дверь поставлена на два стула и покрыта сорванной шторой. На шторе в одном купальнике ничком лежала Марина. Потный слесарь-массажист разминал ей спину. При каждом нажатии на позвоночник у Марины перехватывало дыхание, и она говорила по телефону так, как будто вела радиопередачу «Учитесь говорить по-русски»: «И-ри-шок!.. Луч-ше зав-тра… ой!.. У не-го съем-ки… ой!.. При-хо-ди в во-семь!.. Ой! Пов-то-ри!»
Рядом в очереди к массажисту стояли две Маринины подруги, поддерживая согнутого в три погибели мужчину с радикулитом, который все время жутко, в голос стонал и которому они все время говорили: «Ну потерпи, Юрик, сейчас он тобой займется!»
Молодой человек в цветастой ковбойке ковырялся в разобранном компьютере, выпотрошив его совершенно. При этом по своему мобильнику он трепался с кем-то на своем птичьем языке про байты и килобайты.
Переводчик лежал на диване с капельницей. Возле него хлопотала бригада «скорой».
Журналистка с диктофоном интервьюировала всех, на кого натыкалась.
Полонский по другому телефону диктовал итальянский текст и вписывал русские слова в лежащий перед ним сценарий. Каждое итальянское слово он выкрикивал в трубку по несколько раз по слогам. Очевидно, тот, с кем он говорил, просто не мог понять, на каком языке орал Полонский.
Лиана заполняла анкеты для посольства на Якубовича и Марину. Бесконечно спрашивала, как пишется по-английски фамилия «Якубович», имя «Марина», город «Москва» и т. д., и так же бесконечно рвала анкеты и начинала заполнять новые.
Стоя на стуле, мальчик в коротких штанишках бил в барабан и читал в ритм стихи про любимый город Мончегорск. Рядом гордая, необъятных размеров мама смотрела на ходящего взад-вперед Якубовича страстно и с придыханием.
В ванной со страшным грохотом сантехники чинили кран и все, что попадалось им под руку. Валялась отбитая плитка, снятые полочки, разобранный унитаз. Рядом с открытой дверью стояла, прислоненная под углом к стене, новенькая белая эмалированная ванна. В ней, такой же белый и такой же эмалированный, стоя спал третий сантехник с вантузом в руках.
Принесли телеграмму.
Потом заказное письмо.
Пришли еще четверо и со словами: «Твою мать, вот же она» унесли ванну с сантехником и вантузом, заляпав при этом весь пол грязными ботинками. Те, которые чинили кран, с криком: «Стой, твою мать, это наша!» рванули за ними. При этом унесли с собой полочку и унитаз.
Необъятная мама сняла со стула мальчика в коротких штанишках и запела довольно приятным контральто арию Чио-Чио-Сан.
Пришел следователь и стал составлять протокол, спрашивая всех присутствующих, кто из них последним видел Земфиру Артишоковну.
Пришли из ЖСК предупредить, что горячей воды не будет до четвертого. Потом ее включат, но отключат холодную. А с двенадцатого отключат и ту, и другую, потому что не будет электричества и газа.
Бесконечно звонил будильник, и гулко, на весь дом били часы.
Пришел человек от Кацмана узнать на всякий случай, не передумал ли Якубович насчет обрезания.
Якубович грохнул кофемолку об пол.
Стало тихо.
Якубович. Да пропади оно все пропадом!!!
И выбежал из квартиры, саданув дверью так, что посыпалась штукатурка.
Последнее, что он услышал, – это Маринин голос вдогонку: «Лечиться надо, псих недоделанный!»
Блажников трясся в телеге, отбиваясь от «нападающих» на него каких-то старых мешков, ящиков, пустых бидонов и прочей ерунды. Лошадь преклонных лет, покрытая старой, драной попоной, мерно волокла телегу, потряхивая головой. Маленький, сухонький, ужасно суетливый возница двигался во всех направлениях одновременно как заведенный. То соскакивал с телеги, осматривал ступицы колес, стуча по ним костяшками пальцев; то садился рядом с Блажниковым; то вдруг забегал впереди лошади и почему-то ей в морду кричал с надрывом: «Но, милай!»; или вдруг исчезал в придорожных кустах, мгновенно являлся вновь и, застегивая штаны, каждый раз объяснял исчезновение по-разному; один раз исчез вовсе, появился только через полчаса, сказал: «Ничего не вышло», выпил стакан и заснул сладко с храпом. Тут же повернулся на бок, свалился с телеги и опять исчез. Блажников крутил головой в разные стороны, как истребитель в воздушном бою, никак не зная, с какой стороны он появится.
Блажников. Слышь-ка!..
Возница (вспрыгивая на телегу сзади, глядя в обратную сторону, стеганул кнутом). Но, пошел, дефолт сраный!.. О! Лошадь сперли! Где лошадь-то?
Блажников. Слышь-ка!..
Возница. Все сперли: и оглобли, и упряжь, ну народ!.. Мать твою, я ж не в ту сторону сижу!.. Погоди-ка, милок! (Спрыгнул и исчез.)
Блажников(оборачиваясь). Куда?! (Крестясь.) Господи, помилуй, вся страна набекрень. Ни одного нормального. Все как ударенные!
Возница(оказался как-то на облучке с «четвертью» в руках). Потому что насухую едем.
Блажников (поворачиваясь). Слышь-ка!
Возница. На, подержи. Я сейчас… (Исчез в кустах.)
Блажников(хватая бутыль). Стой!
Возница(сел рядом с другой стороны, протянул соленый огурец). Во, теперь порядок. Ты кто?
Блажников. Очумел?
Возница. Посторонних не возим!
Блажников. Каких посторонних? Каких посторонних! Ты глаза разуй! Не узнаешь, что ли?
Возница. Как я узнаю, когда я без очков… Момент! (Исчез, тут же появился с другой стороны телеги; зашагал рядом, протирая очки тряпочкой.) Во, тряпочку чистую нашел. А то стекла грязные, через них не видно ни черта. Тем более что они от солнца. Чего ты не наливаешь-то?
Блажников(наливая в граненый стакан). Ты что, вправду меня не узнаешь? Ну! Ты на пижаму не смотри, в телевизоре я в смокинге и бабочке! Ну что, узнал? (Встает в телеге.) «Приз в студию!» Узнал?.. Где ты?
Возница(с другой стороны). Нет! Как я тебя узнаю? Я ведь телевизор не смотрю. У меня его нету. И радио тоже. Врачи запретили. Вот если б ты у меня в холодильнике в смокинге сидел, тогда другое дело. К холодильнику мне подходить можно. Утюг нельзя. Электропилу. У меня, правда, ее нет. Но все равно нельзя. Погоди, выпью!.. (Исчез со стаканом.)
Блажников. Куда?!
Возница (появился из кустов, вытер губы рукавом, сел в телегу). Вот еще – не могу пить при чужих. Тошнит очень.
Блажников. Да, дела. И давно это с тобой?
Возница. Не знаю. Вернее, не помню. Меня как в девяносто восьмом году шарахнуло, так с тех пор как отшибло!
Блажников. Чем шарахнуло?..
Возница. Ух, ты!.. (Спрыгнул с телеги, исчез.)
Блажников. Стой!.. Е-мое! Прямо как кузнечик с шилом в жопе.
Возница(на ходу застегивая штаны, догнал телегу, прыгнул в нее). Извини. Еле успел.
Блажников. Прихватило, что ли?
Возница. Не. Муравей залез. Чуть не обосрался от страха. Вот еще – муравьев боюсь. Но это с детства.
Блажников. Н-да… А чем шарахнуло-то?
Возница. А хрен его знает. Говорят, молнией.
Блажников. Насмерть?
Возница. В смысле? А, ну конечно, насмерть. Она через меня вот так сикось-накось прошла. Как перекрестила.
Блажников. Больно было?
Возница. Ух, ты!.. (Спрыгнул, исчез в кустах.)
Блажников. С ума сойти! Лучше б я пешком дошел!
Возница(сел рядом, застегнул штаны). Извини.
Блажников. Опять муравей?
Возница. Не, живот прихватило. А ты почему про муравья спросил? Вот тоже странность какая – как кто про муравья спросит, у меня живот схватывает. После молнии, наверное. Хотя у деда то же самое было. Да что у деда, почитай, вся деревня как что – сразу в нужник, и все. Неделями никого на улице. И притом никто не знает из-за чего. Срут и срут все время… Извини, выпью, а то как-то не по себе. Как вспомню про деда, так не по себе. Налей, а…
Блажников. В кусты пойдешь?
Возница. Зачем это?
Блажников. Ну, чтоб выпить.
Возница. Сдурел или как? С чего это я вдруг со стаканом среди ночи в кусты полезу?
Блажников. Ты же сам сказал – при посторонних тошнит.
Возница. Глупость какая. Твое здоровье!.. (Пьет залпом.) Фу, не в то горло… Ох, нехорошо мне… Извини, я на минутку… (Спрыгивает с телеги, исчезает.)
Блажников. Не доеду, наверное. Живой точно не доеду.
Возница(едет на велосипеде рядом с телегой). Потому что гиподинамия. Двигаемся мало. Я, после того как в меня молния шибанула, считай, полгода вообще не двигался. Ходил немного сам. И то только под себя… Ох, ты!.. (Падает в кювет.)
Блажников. Точно, не доеду.
Возница(сидя верхом на лошади, задом наперед, раскуривает трубочку). Куришь?
Блажников. Нет.
Возница. Я тоже. Так о чем ты?
Блажников. Я спросил – больно было?
Возница. Нет. Там же болотце. А велосипед вообще не мой. Стоял чей-то возле дерева, я и взял покататься.
Блажников. Я не об этом. Я про молнию. Больно было?
Возница. Не-а… А может, и было. Забыл все к хренам. Вот, веришь ли, все, что раньше было, забыл. Детей, работу. Жену вот помню, а что с ней делать – хоть убей, даже представить себе не могу. А видеть стал лучше. М-да. В темноте вижу, как днем, могу ночью без фонарика грибы собирать. Жаль, грибов теперь нигде нет. И фонариков тоже. Я махну еще, не возражаешь?
Блажников. Не, погоди. А то ты опять исчезнешь.
Возница. Кто, я? С чего ты взял? Вот балда, придумает же такое! (Выпивает, крякает, спрыгивает с телеги, исчезает.)
Блажников. Я так и знал. Господи, что ж это такое делается, а? Что ж это делается? Господи!
Возница(идет, хромая, рядом с телегой с дымящимся чайником в руке). Врачи говорят – стресс. Необратимые изменения в организме. Мне вот, к примеру, черный хлеб нельзя. Особенно если за рулем. Правда, я водить не умею. И машины нет. Но все равно нельзя. Представляешь, съедаю кусок черного хлеба и через десять минут пьяный не пьяный, а писаю чистым спиртом. Врачи говорят, во мне какой-то процесс происходит, вроде как в самогонном аппарате. Черный хлеб, дрожжи, сахар и томатная паста. Сам посуди, что будет?
Блажников. А дрожжи откуда?
Возница. Вот то-то и оно. Никто не знает.
Блажников. Чего хромаешь, оступился?
Возница. Нет, мозоль.
Блажников. А чего раньше не хромал?
Возница. Раньше не было. Чаю хочешь?
Блажников. Хочу. А сахар есть?
Возница. Во, забыл… Погоди… (Исчезает, тут же появляется с мешком; бросает мешок в телегу; из мешка высыпается пара десятков картофелин.) Вот, нарыл, можно запечь. Соли, правда, не нашел. Да и где ее ночью найдешь, сам посуди. Ни черта не видно.
Блажников. А сахар где?
Возница. Так ты на нем сидишь!.. Ну-ка, погодь. (Долго копается в сене, наконец вытаскивает из-под Блажникова кусочек сахара.) На. Только много не ешь – диабет будет.
Блажников. И что, значит, стоит тебе только корку черного – и ты вроде как готов?
Возница. В стельку. И я, и санитары, и врачи…
Блажников. Какие санитары?
Возница. Ну, которые анализы принимают.
Блажников. Да… У нас бы ты королем был…
Возница. Где это у вас?
Блажников. Да так, в одном учреждении. Закрытого типа.
Возница. А там что, не дают?
Блажников. Дают. Еще как дают. При случае могут так дать, не то что спиртом, кипятком писать будешь. Это, если что, регулярно. Таких фонарей понавешают, неделями будешь как елка новогодняя ходить.
Возница. Ты что, с такой рожей в пионерском лагере работаешь?
Блажников. Угу, в лагере.
Возница. В отпуск едешь?
Блажников. В служебную командировку. А ты чего спрашиваешь?
Возница. А так. Деньги есть?
Блажников. Не понял.
Возница. А чего тут непонятного? Спрашивает человек – деньги есть? Так и говори. Есть – есть, нет – значит, нет! А то начинается. (Исчезает, появляется с другой стороны, разворачивает на сене карту.) Вот, смотри. Вот у нас какой совхоз был. Миллионер. Все было: тут коровники, тут элеватор, тут сад яблоневый. Тут, тут и тут вот – пасеки. Тут, видишь, шесть черточек – это два трактора и сенокосилки. И что? А ничего! Все покрали подчистую. В селе четыре избы только и светятся. Ни денег, ни еды, ни воды. Вообще ничего… Погоди, махну, а то мне волноваться нельзя.
Сердце слабое… (Пьет залпом, дальше говорит уже лежа за спиной Блажникова.) Да… Эй, ты не туда смотришь, я тут, сзади… А клуб. У нас такой клуб был – Дворец съездов. Где он тут?.. Черт, темно, на карте не видно. Сейчас, погоди, подсвечу – сам увидишь. (Поджигает карту, исчезает. Тут же появляется с другой стороны с огнетушителем. Свинчивает крышку, засыпает огонь песком. И тут же оказывается на другом краю телеги со свечкой в руке – сидит, крестится.) Спасибо тебе, Господи! Чуть не погорели. Ты тут поаккуратнее с огнем. Прости меня, Господи! Чудны дела твои и на земле, и под землей, и на телеге! Жаль, карта сгорела. Ты вот что, мил человек, ты про карту эту никому не говори. Карта секретная, военная. Мы ведь посреди ракетной части жили. Каждый день пуски. Мне эту карту в Невельске в штаб передать надо. Не знаешь, где это – Невельск? (Исчезает.)
Блажников. Нет… Эй! Сейчас заплачу.
Возница(появляется вновь на телеге). И никто не знает. Что ж мне теперь до конца дней с этой картой мотаться! Ведь, не дай бог, кто еще эту карту увидит – расстреляют в момент… (Исчезает, тут же появляется опять с водолазным шлемом.) Ты про шлем спрашивал?
Блажников. Нет…
Возница. Ошибся, значит. Извините… (Исчезает.)
Блажников. Мамочка моя, мама! Родила бы ты меня на сорок лет позже, я бы ничего этого уже не застал бы. Я бы умер до этого вместо тебя и дедушки!
Возница(сидит рядом, болтает ногами). О чем мы говорили?
Блажников. Так сразу трудно сказать… Можно я вас за руку держать буду?
Возница. Так вот я и говорю. Раньше у нас все было: и куры, и клуб, и зарплата, и ракеты. Знаешь, какие у нас ракеты были? Зеленые! Теперь таких нет. Теперь у нас ничего нет! Кругом хоромы понастроили – при царе таких не было.
А у нас ничего. Хорошо еще меня молнией шарахнуло. Так вообще никому не нужен стал. А тут сразу понаехали. В институт свезли. Опыты, не поверишь, на мне ставили, как будто я кролик. Я даже размножаться стал, ей-богу! И что – ни копейки не дали. Знаешь, как обидно. Кормили, правда. Капустой, морковкой… А потом говорят: сомневаемся мы насчет молнии. Похоже, вы на высоковольтный кабель оперлись. И выгнали. Обидно, скажи? Денег нет. И размножаться больше не могу.
Блажников(протягивает деньги). На, возьми, что ты… Только у меня больше нет.
Возница(берет деньги). Мне они вообще-то ни к чему. Я на всякий случай. Вдруг спросит кто, а у меня ни копейки. Бывает. Но ты не думай, я еще о-го-го! Хочешь, я тебе сала принесу. Тут в овраге хохлы живут. Беженцы.
Блажников. Да ладно. Я теперь вряд ли когда-нибудь вообще есть смогу.
Возница. Вон твоя окружная… Я б тебя до самого Останкина довез, но не могу. Светофоров много. Мерин мой красного цвета шугается. Как увидит красный – так сразу на дыбы. И на желтый тоже. Пока зеленый не загорится. А как зеленый дадут, он танцевать начинает. Только держи. Это, как его… «семь сорок». Еврей, наверное. М-да… Я ведь его из цирка по старости взял. Так что с ним в город нельзя. А без него – у меня уже возраст не тот, тебя на себе таскать. Так что бывай, а то мне еще чайник отдавать… Такси лови!..
Блажников спрыгнул на дорогу. Возница щелкнул кнутом и погнал лошадь назад.
Блажников. Слышь-ка, эй! Так что, тебя и вправду молнией долбануло или как?
Возница что-то крикнул издалека, но что крикнул – было уже не разобрать.
У подъезда застыли «Волга» и «Мерседес».
Якубович прислонился к капоту «Волги» и, сунув руки в карманы куртки, угрюмо смотрел на генерального директора, который стоял перед ним.
Директор. Ну хорошо, черт с тобой! Хотя лично я абсолютно уверен, что из этой дурацкой затеи с кино все равно ничего не получится. Ты не актер, ты классный ведущий, и не больше! Кино – это не для тебя. Я уверен. Но я готов дать тебе шанс. Докажешь – флаг в руки! Нет – о кино забыли раз и навсегда. И договор подпишешь со мной на сто лет, ты понял?
Якубович. На двести. С пролонгацией.
Директор. Условия простые. Стрижешься, как они хотят, наголо; вставляешь золотые фиксы; щетина и все такое, только усы не брей! И ровно неделю живешь в таком виде, как – будто ты не Якубович, а бомж, шизофреник или, кто там у вас, беглый зэк! Ходи, жри, пей, делай вообще что хочешь. Но если тебя хоть кто-нибудь расколет – все! Согласен?
Якубович. Разводишь?
Директор. Пока нет. Я тебя разводить буду, если ты согласишься! Я тебя так разводить буду, ты через два дня сам ко мне приползешь. Я тебя предупреждаю – я на тебя натравлю всех: всех твоих знакомых и незнакомых! И Маринку, и маму твою, короче всех, ты понял, всех! И все будут знать, что ты их дуришь. Что ты – это ты, а никакой не бомж, только переоделся и башку обрил зачем-то. И снимать буду скрытой камерой! И ни секунды покоя! Ни секунды! Понял, ни секундочки! Не расколешься, ну, значит, я не прав!
Якубович. Согласен!
Они еще немного постояли, глядя в глаза друг другу, потом ударили по рукам, и генеральный директор уехал на своем «Мерседесе».
Якубович задумчиво посмотрел ему вслед, усмехнулся, покачал головой, повернулся и запрыгал, как ребенок, на одной ножке к подъезду.
Блажников сел в такси и со словами: «Давай в Останкино!» захлопнул дверцу.
Машина тронулась и через минуту затерялась в транспортном потоке.
Из подъезда вышел обритый наголо Якубович. Осмотрелся по сторонам. Поднял воротник куртки и, крадучись, подошел к машине.
Сел на заднее сиденье. Потер рукой лысину. Ощерился золотым ртом. Захлопнул дверцу и каким-то не своим, а противно-утробным голосом, подвывая «по-блатному», скомандовал водителю: «Слышь ты, водила, гони на дачу!»
Водитель обернулся и вылупил глаза.
Двигатель взревел, машина резко рванула с места.
Постовой милицейский сержант поднял жезл и свистнул в свисток.
Две черные «Волги», взвизгнув тормозами, остановились возле гаишника. Одна с одной стороны, другая с другой.
Постовой не глядя раскрыл планшетку, привычно произнес скучным голосом: «Нарушаем, граждане! Попрошу права и документики на машину!»
И поднял голову.
С двух сторон на постового из окон машин смотрели два Якубовича. Одинаково лысых, одинаково небритых и с одинаково усталыми печальными глазами.
Сержант выронил свисток и осел на мостовую.
«Волги» синхронно рявкнули клаксонами и умчались в разные стороны…
Светало. Было красиво и тихо.
Прямо на осевой посреди проспекта сидел постовой милиционер с усталыми печальными глазами и пел: «Я на солнышке сижу! Я на солнышко гляжу!.. Перед ним лежала фуражка с мелкими денежками.
Над городом вставало солнце.
КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ
Продолжение следует.
Уважаемые читатели, вы также можете принять участие в продолжении истории и прислать свои варианты развития событий на почту bombora@eksmo.ru с пометкой «Поле Чудес общего режима – для книги Леонида Якубовича».