Зимой шел на побитие рекорда!
По «ходке», рядом с «бремсбергом» выныривает где-то.
Кругом уж не зима, кругом уж лето.
Ну, он кричит: «Донецк, рекорд, руда!»
Ему в ответ: «Какой Донецк, дурак? Караганда!»
Боялись, как бы он вот в этом трудовом порыве
Не оказался б часом в Тель-Авиве.
И, главное, никто сейчас не знает,
Где он копает!
За ним же надо ставить в цепи
«Поддерживающие механизированные крепи»,
И точно ставить без коррекций
По «Схеме передвижки секций»!
А он нарыл во все концы,
Под землю спущены на поиски гонцы,
Они там мечутся, естественно, ругаются,
А крот притом еще и размножается.
Слепой же, да притом темно.
Кругом вода, руда, говно…
Тут не заметишь «ствол» и «шахтного приямка»,
А если самка?
А он долбит. Слепой, как он заметит.
Естественно, пошли по штольням дети.
И роют все. С младенчества, от первого причастия.
Такая вот шахтерская династия.
Ну, и поскольку все ходы, переплетясь, запутались хитро,
Он как-то докопался до метро.
Помчались поезда по шахтам и проходам,
Они же не одни, они ж с народом.
И пассажиров стало видно издали,
Они ж все черные, все в угольной пыли.
Заходит бабушка в метро со стариком,
А вылезает из него с отбойным молотком!
И сколько ехать, ведь никто не знает,
Там ведь изрыто все от края и до края!
Вот входит мама с грудничком, папаша сзади,
А вылезли – в коляске взрослый дядя!
Уже и дети начали в метро учиться,
И дом для престарелых под землей открыли, и больницу.
И если дело дальше так продлится,
Мы скоро все туда уйдем, как говорится.
Конечно, будет суд,
Коли крота когда-нибудь найдут.
За нарушенья правил безопасности при горных разработках
Ему присудят года три копать метро от Магадана до Находки.
Мораль: не зарывайся! Это даже дети знают.
А то тебя свои же закопают!
Макак
Макакин муж, супруг ее Макак,
Открыть решил в лесу бардак,
И в избежание опасных прецедентов,
Ну, самому чтоб не обслуживать клиентов
И не бежать обшаривать округу,
Он исподволь стал уговаривать супругу,
Чтоб начала она обслуживать зверей,
Что, мол, потом расширим штат блядей.
Ну, пусть не каждый день, хотя б по четвергам,
Что, дескать, мог бы он и сам,
Но, чтоб заняться проституцией,
Ведь надо же, как минимум, нагнуться,
А у него радикулит. И геморрой.
Ну как работать с патологией такой?
Но вот она совсем другое дело.
Во-первых, опыт. И потом, какое тело!
А то ведь день и ночь одно —
Что скучно, что не ходим ни в театр, ни в кино.
Сама сказала – развлеченья нет,
Она на пенсии уже пятнадцать лет.
Что тут и говорить-то не с кем ни о чем,
Что, мол, со мной, как с кирпичом!
А тут, смотри, простор какой,
Ведь каждый раз – другой.
А так и время с пользой проведешь,
Ведь все равно уж год как не встаешь.
Она чего-то там прошамкала в ответ,
И не поймешь чего – зубов-то нет,
У ней во рту ни гласных, ни согласных,
Он понял так – она согласна.
И перед ним такой раздвинулся простор…
Но первым же клиентом оказался прокурор.
Макак,
Ведь не дурак,
Он ничего, конечно, не сказал,
Глаза на всякий случай прокурору завязал,
Не стал его и раздевать,
А прям в мундире положил к супруге на кровать.
Сказал – вы поцелуйтесь для начала.
Но тут повязка с глаз упала…
В итоге – грустный разговор,
В больнице без сознанья прокурор,
Он как увидел, с кем лежит,
Трясется так, что пол дрожит.
И, как сказал дежурный психиатр,
Работать может только как вибратор.
Четыре года суд Макаку припаял.
На зоне он и сам макакой стал.
Мораль: ты, прежде чем заняться проституцией,
Хоть ознакомься с нашей Конституцией!
Мартышка на пьедестале
Мартышка к старости слаба глазами стала
И за рулем совсем уж ездить перестала,
Да призадумалась.
И тут горилла ей сказала,
Что за рулем в очках – старушечье кокетство,
Тут главное найти такое транспортное средство,
Чтоб с виду было и побольше, и построже,
Чтоб на дороге все шарахались, кто может и не может.
А где же взять?
Горилла говорит – угнать!
Мартышка тут же побежала,
Ну, как горилла ей сказала,
И прям от Финского вокзала
Тот самый броневик угнала…
Да, главное-то, сослепу она не разобра́ла,
И броневик угнала с пьедесталом!
Скандал! Все те, которые еще вождя видали,
Они прям из последних сил как закричали:
А ну, как вождь приедет из Финляндии опять,
Ему же не на что влезать!
Ведь это же святыня на века́,
А это что за морда за рулем броневика?
Хоть в снег, хоть в дождь,
Но там, внутри, быть может только вождь,
А тут мартышка,
Ну, это слишком!
Мол, провокация! Идеология с изъяном!
Что ж, получается, что Ленин обезьяна?
Мартышке что, ей горя мало,
Она ж с броневиком и с пьедесталом!
И, правда, как горилла ей сказала,
Вокруг нее машин практически не стало.
Ну, то есть вроде есть, и тут же вроде нет,
Как видят броневик на пьедестале,
Который только у вокзала и видали,
То тут же сразу же в ответ
Кто в обморок, а кто в кювет!
Милицию, и ту бросает в дрожь,
А ну как там на самом деле едет вождь!
Да! Не слезая с пьедестала,
А может быть, охрана приказала.
У нас же все вожди, как их избрали,
И ездят, и живут на пьедестале.
И ну звонить – скажите нам скорее,
Он ожил, что ль, ну, этот квартирант из Мавзолея?
Потом разобрались, потом угас скандал,
И в зал суда внесен был пьедестал.
Три года ей вкатили за угон,
Был адвокатом у мартышки слон,
Ну, он, конечно, апелляцию подал,
Ей тут же год добавили… за пьедестал.
Мораль: что хочешь угоняй, мой милый,
Но не бери в советчики гориллу!
Хомяк и хомячиха
В одном лесу, у краешка полей,
Хомяк-старик жил с хомячихою своей.
Старуха к старости совсем умом поехала чего-то
И деда своего все время принимала за енота.
Как ночь, она все деда достает —
Давай скорей, а то хомяк придет!
Хомяк же был спокоен, как утес,
У хомяка уже лет сорок был склероз.
Его не тронешь бабьею слезой,
Он думал, что живет с козой.
Но иногда, в минуты просветленья,
Он бормотал жене нравоученья.
Коза! Ты молока бы надоила для начала.
Дите голодное, смотри, как отощало.
А хомячиха прям ему в ответ —
Ты что, енот, у нас детей-то нет!
Как нет?.. Так, нет.
И не было?.. И не было, ну что за идиот!
Давай скорей, а то хомяк придет!
Дед говорит: какая жалость,
Для деланья детей ведь у меня уж ничего и не осталось,
Ну, может, отрастет еще. Потерпим, а пока
Давай-ка, слепим колобка!
Ты по сусекам поскреби, мука там, крошечки печенья,
И к старости нам будет утешенье.
Она в ответ: я и сама мечтала,
Про колобка мне бабушка еще читала.
Ну, поскребли друг друга по сусекам
И стали сообща из теста делать человека.
Хомяк хотел, чтоб был похож на мать,
И все пытался вымя вылеплять,
Она хотела, чтоб похож был на енота,
И спереди ему приделывала что-то.
И получилось ни на что уж не похоже,
Ни глазок, ни ушей, ни ручек и ни ножек!
Пищит, а как узнать – она, а может, он,
Оно же круглое со всех сторон.
И, главное, совсем уж не понять,
Где у него, чтоб есть, а где, чтоб ср…ть?
Оно, конечно, баловство,
Но все ж, видать, живое существо.
Катается от двери на балкон
В пыли, в грязи со всех сторон,
К нему же липнет все. Катается без спроса.
Конечно, можно применить заместо пылесоса.
Хомяк ну прям в азарт вошел —
Таперича есть чем играть в футбол!
Старуха в лоб как деда саданет —
Давай скорей, а то хомяк придет!
А этот по полу кататься перестал
И сохнуть стал.
Пищит, а как понять,
Он то ли хочет пить, а то ли ср…ть!
И трется то ли задом, то ли рожей,
Ни сесть, ни встать, естественно, не может.
Ну, вызвали лису,
Она на «скорой» ездила в лесу,
С ней фельдшеры – медведь да волк.
Вертели, щупали и взять не могут в толк,
Не могут все втроем понять,
Куда пилюлю-то вставлять?
Диагноз, говорят, кошмар,
Катить бы надобно его в стационар,
Помочь не можем. С этим попрощались
И все втроем с сиреною умчались.
А колобок усох, и жизнь угасла в нем,
Дед говорит, давай опять друг другу по сусекам поскребем.
А что скрести? Тут хоть скреби до исступленья,
Он помер ведь, а это преступленье.
Ну, и судили всех согласно уложенью
За оставление без помощи лица в опасном положенье.
Год исправительных работ им был судьею дан,
Их прям на «скорой» увезли на Магадан.
Мораль: раз уж решил убить старушку,
Сначала подложи под голову подушку!