По тем временам можно было затребовать в приемной комиссии экзаменационные листы абитуриентов для проверки.
Отец нацепил орденские планки на пиджак и пошел в институт.
Ему сначала ничего показывать не хотели, но он насупил брови, и мои листочки ему выдали. Тут же выяснилось, что ошибок у меня нет ни одной. Нигде. Вообще нигде. Но в некоторых местах мои правильные ответы были зачеркнуты и стояли красные галочки «ошибка». Таких галочек по разным предметам набралось шесть. На отца, в праведном гневе, тут же накатило ощущение предстоящего штыкового боя, но его под ручку взял председатель приемной комиссии и отвел к ректору, который по случаю оказался в этот день тут же.
И ректор сказал моему папе сакраментальные слова.
Он сказал: «Не надо сердиться! Прошу понять меня правильно, я хотел сделать для вашего сына как лучше. Поймите, у нас специфическое учебное заведение, по окончании которого выпускников распределяют, как правило, на закрытые предприятия с повышенной секретностью. И куда я вашего сына с его фамилией смогу распределить?»
Они просидели почти час. В результате первого сентября я сидел в аудитории со студенческим билетом.
Мне повезло. Во-первых, я поступил, во-вторых, мне это понравилось. Мне понравилось все. Хвостов у меня не было, я тут же влился в самодеятельность, и мы стали организовывать замечательные студенческие вечера, да еще сами придумали и сами стали строить студенческое кафе «Селена» со светомузыкой и напичканной такой, нами же сделанной, музыкальной аппаратурой, которой почти нигде не было.
Все было отлично. Единственно что напрягало, как, впрочем, и всех студентов вообще, – где взять денег?
Это портило атмосферу, мешало безоблачному существованию, тем более что красивых девушек вокруг по какой-то загадочной причине становилось со временем все больше и больше! А их надо было водить в кино, в театры, покупать мороженое и угощать вином.
В размышлениях о том, как стать миллионером, мы брели солнечным июньским днем с Сашкой Шейниным, куда несли ноги. По вышеуказанной причине делать было абсолютно нечего, в карманах что у него, что у меня не было ни копейки, поэтому перспектив не было никаких! Мы шли и от нечего делать читали объявления, которые во множестве висели там и тут.
И наткнулись наконец. МПС коротко сообщало о наборе проводников поездов дальнего следования на постоянную или сезонную работу.
С воинственным кличем индейцев майя мы ринулись по указанному адресу и тут же записались на курсы проводников дальнего следования.
«Электрооборудование вагона», «Безопасность на транспорте», «Сигнализация» и пр., но сначала медкомиссия.
В семь утра мы с Сашкой встретились в метро. Каждый имел в кармане необходимые для сдачи анализы: пакетик, в котором был спичечный коробок и баночка. Был час пик. Мы стояли в вагоне, прижатые толпой к задней дверце. Пошевелиться было практически невозможно. И тут я краем глаза заметил, как стоящий рядом с Сашкой мужик как-то незаметно тянется рукой к Сашкиному карману. Он уже почти залез туда пальцами, как Сашка тоже почувствовал что-то и уже было дернулся, но я так сжал его руку, что он замер, вперив в меня совершенно недоуменный глаз.
Мужик тем временем, мягко, по-кошачьи, засунул руку в Сашкин карман, достал пакетик, вытащил руку и, прямо-таки ввинтившись в толпу, успел выскочить из дверей вагона. И пока они не захлопнулись, он стоял и, улыбаясь, делал нам ручкой. Двери закрылись, и мы уехали.
Никогда ни до, ни после я так не хохотал. Я ясно представил себе этого дурака. Вот ведь день задался. Семь утра, а уже навар! Я просто мечтал увидеть его лицо, когда он где-нибудь в подворотне или в темном подъезде развернет этот пакетик с Сашкиными анализами…
Короче, в этот день мы на медкомиссию не попали. Мы стрельнули денег у родителей и пошли пить пиво.
Через две недели нас расписали по бригадам. И мы поехали в рейс.
Я попал в резерв Ярославского вокзала и стал мотаться Москва – Владивосток, Москва – Лена, Москва – Забайкальск и оборотом Москва – Воркута.
Когда-нибудь я напишу об этом. Это длинная удивительная жизнь на колесах, о которой мало что знают даже те пассажиры, которые часто пользуются этим видом транспорта.
Но об одном рейсе я расскажу сейчас.
Мы работали «три проводника на два вагона». То есть две девчонки дежурили днем по одной на «общий» вагон, а ночью – я один обслуживал два вагона. В купе и мягких, там другое дело. Там каста, а мы, в «общих», черная кость.
Короче, «оборот» – это три четыре раза туда-обратно Москва – Воркута. Ничего особенного. Довольно денежный рейс со своими нюансами.
Вдруг сообщают – спецрейс. Это бывало, но редко. Например, однажды везли целый состав китайцев. Спецобслуживание, чуть другое питание, все вагоны «общие». Ну, и, естественно, сопровождение.
А тут инструктаж по линии МВД, собеседование с каждым и все такое прочее.
Выясняется – везем в двух вагонах освобожденных зэков из Воркуты до Москвы.
Ну, везем и везем, что особенного, что за паника такая.
Короче, в Воркуте подаемся под погрузку. Все как обычно, но в наши два вагона не сажают. Минут за десять до отправления команда «выкинуть красные флажки».
Ну, выкинули, стоим, семафорим.
Подкатывают крытые «ЗИЛы». И из них с вещичками в две вереницы побежали к нам «откинувшиеся».
Это, чтобы было понятно, почти по восемьдесят человек в вагон. Места все сидячие.
Загрузились. Еще полчаса проверка документов.
Наконец поехали.
В этот рейс в «общие» девчонок не брали, только мужской контингент. То есть один проводник на вагон.
Особенность тут в чем. Ты себе сидишь в служебке, особо не высовываешься. Ну, там чай, туалет открыть на перегоне и все такое, не больше. Остальное не твое дело. Поезд, как собачка, останавливается у «каждого столбика». Тут же вооруженный наряд. Проход по вагону, внешний осмотр и ко мне. «Претензии есть? Нет? Распишитесь!»
И в случае чего тут же могут ссадить нарушителя и отправить обратно до выяснения. Такой порядок, пока он не добрался до места следования. А там отметка о прибытии в местном ОВД, и дальше как пойдет.
То есть я вроде как «персона грата». Меня не то чтобы боялись, но и не трогали. Сами хозяйничали, сами себе кипяток наливали из титана, все сами. Обращались мало. Так, по мелочи. Пришли, говорят, жарко в вагоне, дышать нечем, мы окна откроем, не возражаешь? А что я, открывайте, говорю.
Ну, они окна побили, стало легче. Тут надо понять, я за боковые окна ответственности не несу, мало ли, камень кинули, бывает. Я отвечаю только за тамбур. Потом чаю спросили, у меня столько и не было. Дали денег, я смотался по эшелону, насобирал, у кого что было, принес им.
Едем себе. Вроде ничего, так, по мелочи. У них с собой спирт. Тогда продавался на северах. Бутылка с синей этикеткой «Спирт питьевой. Крепость 95 градусов. Стоимость 8 руб. 30 коп.». А на северах подальше и вообще 5,95.
Ну, значит, горлышко в рот, буль-буль, потом бутылку об угол бац и радостно по вагонам пассажиров «розочкой» загонять на верхние полки, пока свои же не скрутят и не затащат обратно к себе в купе от греха подальше. А так тихо.
Повторяю, у меня их было 76 человек. Сидели как сельди в бочке. Кроме одного купе. Там ехало всего шестеро. Пятеро приближенных и Паша. Это я потом узнал, что его зовут Паша, а там они его как-то иначе звали, не помню как. Паша у них был за главного. Не знаю, как объяснить, но он был с виду какой-то ненастоящий, что ли. Как из страшного мультика. Огромный, даже не жирный, а какой-то рыхлый. Он не сидел, а как бы расплывался по полке. Уважали они его смертельно. Это было видно. Говорил он мало и ел мало, только все время курил.
Тут еще надо сказать, что по неписаным правилам у меня в служебке кроме всего необходимого обязательно в тумбочке две бутылки водки и под каждой червонец. Если контроль или СКП, о чем «бугор» обычно предупреждал, то сразу дверцу в тумбочке нараспашку. Они входили в последний вагон, шли по составу, выборочно проверяли билеты или санобработку, забирали из каждой служебки бутылку и червонец и шли дальше.
Однажды под утро я глянул – нету моих бутылочек. И червонцев тоже нет. И взять больше неоткуда. И не то что жалко, а как-то даже обидно. Сами же, как тронулись, сказали: «Не боись, пацан, своих не трогаем!» – и на тебе.
И тут из туалета выпрыгивает один. Маленький такой. В синих труселях до колен, в синей же майке и сам весь синий от татуировок, как баклажан.
«Чего грустишь?» – говорит. Ну, я: так, мол, и так. Он постоял, постоял, стрельнул у меня папиросу и ушел. Минут через десять явились двое. Сказали: «Тут сиди!» – и испарились. Еще минут через двадцать вернулись. Но уже не одни. Приволокли какого-то третьего. Ни слова не говоря, этот третий поставил на стол бутылку, сунул под нее червонец, и их не стало. Я посидел, посидел и пошел покурить в тамбур. А там эти двое. Курят у открытой двери. Я спросил, а где этот? Они кивнули головой «за борт», сказали, «гулять пошел», захлопнули дверь и ушли.
На вторые сутки ночью меня растолкали. Выволокли из-под одеяла и с воплями потащили по вагону.
Народу тьма. У шестого купе столпотворение. Все орут. Меня втиснули внутрь. Я глянул, мать честная, Куликово поле после битвы.
Все вверх дном, на полу лужа крови чуть не в палец, пятеро в обмороке, один орет, зажав руку.
Потом уже выяснилось. Он открывал консервную банку и крышкой почти снес себе большой палец.
То, что кровопотеря большая, видно было сразу, он в полуобморочном состоянии, весь белый и уже не орет, а сипит. Я всех вытолкал, выхватил у него из штанов ремень, один жгут на предплечье, разорвал наволочку и замотал кисть! Все, как мать учила. Разогнал всех. Одного послал в штабной вагон за аптечкой (у меня в служебке, кроме пирамидона, ничего не было) и сказать бригадиру, чтобы дал радио на Коношу, чтобы выслали «скорую» к поезду. До Коноши чуть больше часа, там, правда, с медициной не очень, но до Вологды я бы его не дотащил. Еще одного отправил бегом в шестой вагон за Ленкой. За Ленкой, потому что в этой ситуации никто, кроме нее, помочь бы не смог. Ленка была бой-баба! В «мирное» время она работала надзирательницей в Красноярской тюрьме, а в отпуске подрабатывала на «железке». Обычно трудилась она в прицепном вагоне от Красноярска до Владика, но случ