А я… Я убил его. Дважды.
* * *
– Но он же не мог умереть! – доказывала мне мою же невиновность Лия. Мы сидели бок о бок около кровати Ричарда и пытались осознать произошедшее.
– Ага, он просто крепко уснул! – огрызнулся я на нее, хотя зайка этого не заслужила.
– Я не это имела ввиду. Я говорю тебе, что убить, пусть и случайно, ты его не мог. Джон же сам рассказывал, что есть только два выхода из этой «жизни»: призыв на небо для перерождения и «обнуление».
– Значит, второе. И я подставил его. Надо было самому лезть наверх. Ну, зачем я его послушал?
– Он тогда так рявкнул, что даже мои руки потянулись, чтобы его бросить. Да и потом, почему ты думаешь, что его накажут? Может, наоборот! Лично я не увидела в этом солдате ничего от того соплежуя, которым он мне представлялся из его рассказов. Это два разных человека. На того плюнь – и перешибешь, а наш Джон – да за таким только в бой идти!
– Доля правды в твоих словах есть, – немного подумав, сказал я.
– Почему «доля»?
– Да потому что он нарушил правила.
– Подожди! Давай посмотрим на это с другой стороны, глазами людей: где Джесс оставила солдатика, когда укладывала спать Ричарда?
– На столе.
– Когда Билл зашел в комнату, где лежал солдат?
– На столе.
– И-и-и?
– Что и-и-и?
– Ну как что?! Теоретически Джон ничего не нарушил. Просто на него сверху по какой-то неведомой причине упала фоторамка, разбившись, и разбив его. Все! Никакого криминала нет. Джон был на своем месте! Он же не побежал в спальню к родителям, дабы разбудить их там пинками. Ну, подумай сам, Том!
– Ладно, пожалуй, ты права. Будем надеяться, что у Джона скоро начнется новая, человеческая жизнь. Жаль, конечно. С ним было интересно.
– И весело, – грустно добавила зайка.
– Ты же говорила, что он зануда?
– Говорила. А что, я должна была рассказать ему, какой он классный? Иногда он был действительно невыносим. Но порой он мне даже нравился. Как человек.
– Не как мужчина?
– Нет, как человек. Ты что, ревнуешь?
– К Джону? Пффф!
– А зря, – поддразнила меня девочка.
– Ох, и любишь ты искать приключения на… свой хвостик! – я приобнял ее, притянув к себе поближе, оставляя при этом пространство для маневра, если ей вдруг захочется отстраниться.
Она не отодвинулась. Даже, как мне показалось, сильнее прижалась ко мне и замолчала. Лунный свет заливал комнату, но гулять как-то не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Лие удалось меня немного отвлечь от процесса самопоедания, но теперь я вновь погрузился в него. Так и не сумев рассказать зайке, что являюсь убийцей Джона, я считал себя слабаком, которому не хватило духа признать свою ошибку. Но было так страшно, что открой я ей правду, она меня возненавидит или, того хуже, станет презирать. Мой эгоизм брал надо мной верх каждый раз, когда я открывал рот, чтобы признаться. Возможно, если бы мне удалось открыться Лиетте, совесть мучила бы меня малость меньше, а груз вины стал бы чуть легче, но страх лишиться всего того светлого и доброго, что было у меня в этой игрушечной жизни, уверенно перевешивал на весах.
Она сидела рядом. Такая теплая и… «моя». В голове всплыл образ Лии, когда она только попала сюда. Истеричная стервочка, огнедышащая зайка, плюшевая заноза. Да, время, проведенное в заячьей шкуре, пошло ей на пользу.
Мне – тоже. Возможно, моя переоценка ценностей была столь стремительной еще и потому, что всю свою сознательную жизнь где-то там, в глубине души, я понимал, что живу неправильно. Я даже несколько раз пытался изменить себя к лучшему, но срывался, возвращаясь в свою среду и в свое окружение, потому что не представлял, как жить иначе. У меня не было ни образования, ни работы, ни машины, ни дома. Фактически, я был бомжом. Теоретически я был прописан у тетки, но ее вечно недовольное, противное лицо отпугивало меня от ее дома получше любой сигнализации.
Если бы я писал книгу о своей прошлой жизни, она бы, наверно, называлась: «Как жить не надо. Исповедь плохого мальчика». Уверен, она бы стала бестселлером. И почему светлые идеи всегда приходят в голову, когда уже не надо?!
– Лия.
– А?
– Потанцуем? – признаться, я сам от себя этого не ожидал.
– Ты чего? – она запрокинула голову так, чтобы посмотреть мне в глаза.
– Не знаю. Просто захотелось насладиться последними лучами уходящей луны.
– И как ты себе это представляешь? Ты же больше меня раза в три.
– Я возьму тебя на руки.
– А музыка?
– В голове!
Я подхватил ее так резко, что зайка ойкнула, и закружил в медленном танце. Ее маленькие лапки едва доставали мне до плеч, но я крепко прижимал ее к себе, выписывая круги по комнате.
Когда минутное наваждение схлынуло и я осознал, что делаю, отступать было уже поздно. Из нас двоих только мне было известно, что я ни разу в жизни не танцевал медляк, а потому ударить в грязь лицом Том Райт просто не мог. Тем не менее, покачиваться из стороны в сторону оказалось не так уж и сложно, и вскоре я, окончательно расслабившись, стал наслаждаться моментом, смакуя его, как самый изысканный десерт. Моя плюшевая заноза все глубже проникала в мою душу, наводя там порядок и привнося туда покой и умиротворение.
…Когда последние лучи скользнули по полу, вместилища наших душ уже сидели около кровати, едва касаясь друг друга.
В детской комнате после январского полнолуния остались всего две «живые» игрушки – я и Лия.
* * *
Мне снился странный и весьма реалистичный сон. Причиной тому, возможно, было серьезное эмоциональное потрясение, пережитое накануне.
Я стоял в какой-то светлой, бесконечной комнате. Бесконечной она была потому, что ни стен, ни потолка там не было – в какую сторону ни посмотришь, на горизонте все сливалось в сплошное белое пятно.
Метрах в двадцати передо мной стояли трое: два мужчины, облаченных в легкие светлые рубашки-поло и белые брюки, и паренек в джинсах и темно-сером тонком свитере.
– Кто тут у нас? Ага, Джон Рикс, – заглядывая в планшет, сказал один.
Мое сердце сделало кульбит и застучало в два раза быстрее. Я стоял с широко распахнутыми глазами, но ничего сказать не мог, словно лишился дара речи.
Между тем, не обращая на меня никакого внимания, более старший мужчина внимательно наблюдал за действиями другого, зачитав ему, как я понял, задание:
– Джон Рикс. Двадцать восемь лет. Прошел УДК СУ, то есть «изменение» за год и четыре дня. Пожертвовал собой ради спасения ребенка, осознавая, что отправится на утилизацию. Призван для перерождения (я облегченно вздохнул). Приступай, Эалар.
– Да, Меалор.
Чуть помедлив, словно собираясь с мыслями или настраиваясь, Эалар повернулся к парню:
– Джон Рикс, Вы призваны в небесные чертоги для дальнейшего перерождения. Учитывая тот факт, что Вы спасли ребенка, по правилам Вам полагается одно желание. На обдумывание у Вас есть одна минута. Время пошло.
– Я прошу о месте в раю для моей матери, когда придет ее время, – выпалил Джон, почти не задумываясь.
– Хорошо. Мы учтем Ваше пожелание. Так как Вы просили не за себя, то у Вас есть право на выбор будущей семьи. Прошу Вас посмотреть сюда, – мужчина взял со столика что-то вроде планшета и протянул парню.
Несколько минут Джон смотрел на экран, периодически что-то нажимая на нем, а затем взглянул на Эалара:
– Вот эта.
– Хорошо. Вы будете первенцем в этой семье. Вас устраивает?
– Да.
– Прошу Вас пройти в капсулу для ликвидации воспоминаний. Вся Ваша память будет стерта. В новой жизни Вы не вспомните ничего из того, что было с Вами до этой минуты, а также часом позже. Амнезия наступит через час после процедуры, – он осторожно взял Джона за локоть и провел к устройству, напоминающему душевую кабинку.
Я усмехнулся, осознав, что вся ирония игры слов заключалась в том, что это действительно была «душевая кабинка». Вот только предназначалась она не для душа, а для души.
Когда автоматические двери из матового стекла сомкнулись, Эалар нажал несколько кнопок на панели управления, и капсула засветилась мягким голубоватым светом. Через несколько минут створки бесшумно разошлись в стороны, выпустив Джона.
– Как Вы себя чувствуете?
– Хорошо.
– Голова не кружится?
– Нет.
– Как Вас зовут? – это уже Меалор.
– Джон Рикс.
– Отлично, – сказал старший, и что-то пометил у себя в планшете. – Продолжай, – кивнул он ученику.
– Джон, сейчас мы пройдем в другое помещение, где Вас подготовят для спуска в мир людей. У вас есть ко мне вопросы?
– Нет.
– Хорошо. Тогда прошу Вас, – он указал рукой вперед, показывая на невесть откуда взявшуюся дверь. Просто дверь посреди пустоты.
Меалор проследовал за ними, делая пометки, и все трое исчезли в дверном проеме. Повисла тишина. Я пытался осмотреться, но ничего, кроме капсулы и стола с лежащим на нем планшетом там не было. Спустя несколько минут двое мужчин вернулись обратно, без Джона.
– Итак, Эалар. Контрольное испытание пройдено на «отлично» с одной поправкой. После капсулы первое, что нужно узнать – это имя, чтобы оценить, не наступил ли мгновенный эффект, без отсрочки. И лишь потом следует интересоваться самочувствием. А то может случиться так, что дух пожалуется тебе на головную боль, и ты дашь ему вторую «дозу». Ведь в учебнике что написано?
– Головная боль, равно как и головокружение – первый признак некачественно проведенной операции по ликвидации памяти. Необходимо повторение процедуры, – отчеканил зазубренное правило ученик.
– Верно. А если он в этот момент уже не помнит своего имени? Тогда вторая «доза» ему не нужна! Ему нужна корректировка. Но ты этого не знаешь. И засунешь его снова в капсулу, тем самым сделав душу непригодной для перерождения.
– А такие случаи были?
– Когда-то давно были. Чтобы этого не произошло, сейчас на испытаниях присутствуем мы, наставники.
– И куда потом эти души? Ну, которые непригодные? – не унимался Эалар.