Что же касается меня…
Мои вечно мокрые, обсосанные уши и местами отсутствующая шерсть только поначалу вызывали у меня истерику, а сейчас я уже вполне привыкла к такому проявлению внимания к своей пушистой персоне.
От моего хвоста, судя по ощущениям, осталось несколько волосин, кривое ухо уже не казалось таким кривым, потому что второе тоже было перекособоченным после всех положений, в которых ему довелось побывать. Стирка «меня» уже вошла в привычку, а процесс отжима из моего тела лишней воды стал восприниматься мной со временем как вариант жесткого массажа. Пребывание же на просушке под солнышком в теплое время года, будучи подвешенной за уши, напоминало, если закрыть глаза, жаркие курорты. Вот только вместо соленых брызг морской воды были надоедливые насекомые, а уши начинало безжалостно ломить уже со второй минуты.
В остальном же я была цела и даже жива, хоть и немного покусана двумя зубами, прорезавшимися недавно у Алекса.
Малыш стал для меня своеобразным пропуском на улицу: я сопровождала его на всех прогулках, начиная с рождения. Помню, когда впервые оказалась на свежем воздухе после более, чем полугодового заточения в доме, я почувствовала, как на вдохе воздух заполнил все клеточки моего тела, наполняя их, делая меня какой-то воздушно-невесомой. Никогда не думала, что буду так скучать по прогулкам. На самом деле, пока у человека есть что-то обычное, повседневное, само собой разумеющееся, он даже не понимает, насколько это ценно. Но стоит у него это отобрать… вот тут начинаются проблемы.
В этой промежуточной жизни у меня отобрали многое, в том числе свободу движения. Да я даже моргать не могла! Последние десять полнолуний не приносили особого облегчения, поскольку мое тело находилось в постоянном поле зрения Джессики. Все, что мне оставалось, когда редкий лунный луч все же находил детскую колыбельку, это незаметно шевелить руками-ногами. Верхом блаженства была возможность пройтись взад-вперед по кроватке в момент, когда и Алекс, и его мама засыпали в перерывах между кормлениями, переодеваниями, плачем от коликов, криком от режущихся зубок и всех прочих прелестей.
В такие ночи, если мне удавалось, я помогала Джесс, укрывая малыша одеяльцем, давая ему потерянную соску или гладя его по спинке, если он начинал ворочаться. Этим я пыталась выиграть для уставшей мамочки десять, двадцать, а иногда полчаса сна и чертовски гордилась собой, если мне это удавалось.
Бессонные ночи с десятками пробуждений прочно вошли в мою жизнь и, казалось, собирались оформлять в ней постоянную прописку. Не представляю, как Джессике удавалось при таком качестве отдыха еще готовить еду, убирать в доме, стирать, уделять внимание мужу и сыну, следить за собой, ходить в магазины за продуктами и одеждой для всей семьи, успевать отмечать дни рождения и различные праздники, изредка принимать гостей и при этом не хотеть никого убить и даже улыбаться?!
Даже мне хотелось порой найти в этом доме кладовку, отыскать там самый темный угол, забиться в него и притвориться мешком со старыми вещами – чтобы меня никто не трогал и даже не подходил ко мне. Хотя бы недельку. А желательно месяц.
Но вместо этого, являясь бессменной спутницей Алекса, я, вопреки всем своим «не могу, не хочу, не буду», проходила «курс молодого бойца», познавая все радости и тонкости материнства. И чем больше я узнавала, тем больше задумывалась о своих детях. Но как бы там ни было, одно обстоятельство меня крайне огорчало: в новой жизни мне наверняка ничего не вспомнится, а значит, все было зря.
…Время шло… Алекс рос… Я копалась в себе, силясь понять, чего же от меня хотят небожители, что мне нужно сделать, чтобы у них там загорелась табличка «готова к перерождению», или зажглась лампочка с надписью «Лиетта Уильямс», или что-то щелкнуло… ну, или как там у них все происходит?
Но проходили дни… месяцы… сезоны сменяли друг друга… И ничегошеньки. Нигде. Не щелкало.
* * *
Сегодня утром Алекс сделал свои первые самостоятельные шаги.
Как же я за него радовалась! В каком-то смысле он стал для меня «моим ребенком» – слишком много я пережила рядом с ним, отдавая ему все свое внимание, всю заботу и все тепло.
Шажок, еще один, еще… шмяк!
Джесс подхватила сына и поставила на ножки. Малыш попытался топать снова.
Шаг, полушаг, приставной шаг… плюх на попу.
И вновь, и снова, и опять.
Меня поражало, сколько у маленьких детей целеустремленности! Попробуй взрослому человеку предложить, скажем, сделать сальто. Процентов девяносто откажутся сразу, еще процентов восемь после пары неудачных попыток махнут рукой и скажут «не мое». А малыши – они будут идти до конца, до победы. Для них иначе и быть не может! Их мозг еще не знает, что у них может что-то не получиться.
– Билл, посмотри на это! – крикнула Джесс, когда ее муж зашел в комнату.
– Ух, ты! Так, давай сынок, ты сможешь! Я в тебя верю!
Малыш остановился, глядя то на папу, то на маму, не понимая, чего от него хотят. Билл взял меня за голову и положил на противоположный конец дивана. Я даже не ругалась на него, хоть и было это все весьма неприятно. Сейчас важнее было другое.
Призрачная слеза счастья щекотала мою щеку, когда Алекс топал, держась за диван, ко мне. Я была идеальной приманкой. В больших голубых глазах читался восторг, что-то типа «ого, как я могу!», иногда он издавал восторженные возгласы, а порой даже взвизгивал от радостных эмоций, переполнявших его.
…Я тоже едва ли не подпрыгивала от счастья, в очередной раз подбадривая его и зовя к себе. Жаль, только, он этого не слышал. Но каждый раз, доходя до цели, он так крепко обнимал меня… Только дети способны на такую безусловную любовь: им не важно кто ты, здороваешься ли ты с соседями, оставляешь ли официантам «на чай», им абсолютно все равно какой у тебя цвет волос: зеленый, фиолетовый или «лысый», и трещат ли весы, когда ты становишься на них, зажмурив глаза. Они будут любить тебя, даже если ты будешь помятым розовым зайцем с кривыми ушами!
– Давай, Алекс, еще шажочек… Умничек! Как же я горжусь тобой! – повторяла я, наблюдая за ним.
Малыш впервые прошел вдоль всего дивана, ни разу не упав, и, дойдя до «финиша», прижал меня к себе.
– Как же я тебя люблю! – прошептала я, обнимая его всем своим существом в ответ.
И только через несколько секунд я вдруг осознала, что произошло.
Впервые в жизни я сказала кому-то о своей любви. И это было правдой – я его действительно любила.
* * *
В преддверии Нового года мы со всей семьей Андерсонов поехали к их друзьям. Уже один вид приближающегося дома давал понять, что там живут люди весьма и весьма обеспеченные. Огромный белый дом утопал в вечнозеленых хвойных деревьях, мощеные дорожки были идеально чисты, а огромные, в три обхвата, мраморные колонны с лепниной по верху украшали парадное крыльцо, на которое вела лестница из нескольких десятков ступеней. Вход в дом преграждали состоящие из двух половин высокие резные двери, орнамент на которых при сведенных створках образовывал семейный герб.
Внутри было ожидаемо просторно и светло. Сверкающая люстра свисала с высоты потолка третьего этажа, пронизывая дом насквозь и привлекая к себе внимание причудливой игрой света в хрустальных шариках, как будто парящих в воздухе. Немного левее стояла огромная, бесподобно украшенная новогодняя ель, перемигиваясь разноцветными лампочками гирлянд с многочисленными игрушками, восхищающими своей красотой и ценой.
Нас проводили в уютную комнату с высокими потолками, где на кожаных диванах сидели хозяева этого дома, не спеша потягивая глинтвейн и о чем-то мирно беседуя. Увидев гостей, женщина подскочила и кинулась обнимать Джессику и Билла, едва не расплескав пряный винный напиток по белоснежному мраморному полу.
– Подруга! Как вы доехали?
– Хорошо, спасибо.
– Не замерзли?
– Не успели.
– А кто это у нас тут?
– Знакомься, это Алекс. Алекс, это тетя Эмма. – Малыш посмотрел на широко улыбающуюся тетю и посильнее прижал меня к груди. – Стесняется, – пояснила Джесс. Ричард, что нужно сказать?
– Здравствуйте, тетя Эмма и дядя Стэнтон.
– Здравствуй, Ричард! Как ты вырос! И, посмотри, дорогой, чем дальше он взрослеет, тем больше становится похож на Билла.
– Ага. Тест ДНК можно не делать. Копия!
Ричарду было по барабану, на кого он больше похож и уж тем более его не интересовали какие-то тесты. Он нетерпеливо оглядывался по сторонам, словно надеясь кого-то увидеть.
– А где Катарина? – наконец, осмелился он спросить.
– Сейчас она спустится. Если хочешь, можешь пойти поторопить ее, она в своей комнате.
– Ага, – мальчишку словно ветром сдуло. Видно было, что он здесь не в первый раз и прекрасно все знает.
– Присаживайтесь. Чай, кофе?
– Чай.
– А мы с Биллом пойдем в бильярд сыграем, о своем поболтаем, – хозяин дома поднялся и, хлопнув гостя по плечу, пошел куда-то в обход лестницы.
– Посплетничайте, девочки, – Билл заговорщически подмигнул Эмме и удалился вслед за мужчиной.
Женщина кивнула кому-то, глядя в сторону дверного проема, не имеющего дверей, и уже через пару минут на столике стоял чайник с чаем, чашки и все, что можно было с этим чаем употребить: пирожные, печенье, кексы, вафли, конфеты, сухофрукты, бутерброды с колбасой, сыром, красной икрой, а так же пиалы с джемом, медом и сгущенным молоком.
«Вот это чаепитие!» – подумалось мне, и я завистливо посмотрела на Джесс, которая скромно взяла печеньку и уселась на диван.
– Ну что, рассказывай! Сто лет не виделись!
– Да что рассказывать-то? Декрет – он и в Африке декрет. Стирка, уборка, готовка, муж, дети…
– Ой, не напоминай! Как вспомню, так вздрогну.
– Прошу заметить, у тебя была няня, повар и помощница по дому.
– Ну, у тебя зато дом не такой огромный.
– Зато у меня плюс один ребенок.
– Тем не менее, ты шикарно выглядишь. Признавайся, что за салон?
– Какой салон!?? На ночь искупалась, утром причесалась – вот и весь уход. Тут порой до кровати бы доползти, не то, что по салонам шляться.