Горничная, как и подобает добропорядочной прислуге, спрятала руки под передником, но с места не сдвинулась — лихорадочно думала, чтоб такое сотворить, чтобы и приказ выполнить, и каверзу свою хоть маленько довершить. И тогда Ольга ударила. Всем накопленным в столице раздражением. Это получилось на голых инстинктах, а потому вектор получился на диво плотный. Ух, даже полегчало! Как будто стрелка манометра паровозного котла уже заползла в красную критическую зону шкалы: чуть — и рванёт… А давление вдруг — раз — и стравили. Кайф! От горничной потянуло характерным неприятным запашком. Ну, платье не штаны, оно длинное. Позорных пятен не видно.
Ольге страшно захотелось перевернуться и с полной ответственностью уснуть, но встроенный автопилот не подвёл.
— Войдёшь ещё раз без стука и без спроса, отправишься стражникам исподнее стирать. Без всякой магии. Вручную. Вон!
Деваха метнулась к двери. А Оля таки перевернулась на другой бочок.
Аналогичная история происходила в комнате Серафимы. С той лишь разницей, что Сима едва дремала: в ней еще гуляли отголоски утреннего прощания с Эриком, и это неожиданно бодрило.
А королевич-то у неё орёл! В последний заход Эрик позволил ей немножко подоминировать. Умотали друг друга так, что заснули, не разъединившись. Она, конечно, не пушинка, и грудь королевская не сильно мягче деревянной лавки, но было удобно. И спали сладко. Пока утренняя бодрость в чреслах не заставила Эрика действовать. Похоже, он ещё не проснулся, потому что всё было не так, как ночью. Не было невесомых прикосновений и трепетных поцелуев. Поцелуев вообще не было, а вместо едва уловимых будоражащих касаний были жёсткие пальцы на бедрах. Так ухватил чёртов собственник, что в какой-то момент боль затмила удовольствие. Пришлось надавать по рукам и куснуть за губу для острастки. Чем и разбудила окончательно. Мужик этого весьма нахального наезда не стерпел. Как оказалась на животе, Сима и не поняла. Она вообще не помнила ни одного неловкого момента, ни одного несуразного движения или неудачной позы, вызывающей досаду. Их тела двигались так слажено и так гармонично, как будто они танцевали досконально и много лет назад отрепетированное танго длиною в ночь. Так не должно быть между едва знакомыми любовниками. Но было! И откровенно грубоватый хват Симе нравился до хриплого стона. Потому что это не было осознанным желанием причинить боль. Был тактильный вопль «МОЁ!». И Сима выстанывала «согласна». Это было слаще мёда. А что грубовато и кожа саднит от щетины и без нежностей — так и ладно. Зато всё честно. Ласки были ночью. Много. Разнообразных. Умелых. От них кружило голову и раз за разом накрывало белым взрывом. Сима поддавалась, позволяла, покорялась без всякого внутреннего сопротивления. Пусть, раз ему так слаще. Даже познавательно. А ещё… Невинной девой Сима не была и отлично видела, как Эрик плетёт для нее поводок из нежности и страсти. Пусть плетёт, раз не понимает, что поводочек — он о двух концах. Молодой ещё.
А утром всё стало честно. На равных. Честность, знаете ли, редко нежной бывает.
Теперь она, полусонная, тихо улыбалась в подушку и смаковала воспоминания о бурном прощании. Так и заснула бы, но дверь отворилась. Вернулся? Серафима изготовилась было отправить друга, пока еще не вполне сердечного, вершить дела великие, как поняла, что вошедший идёт мимо кровати. А потом комнату залил яркий утренний свет.
— Закрыла назад! — резкий, ничуть не сонный голос заставить прислугу дёрнуться так, что край шторы слетел с крючка. — Закрыла, я сказала!
Что-что, а показывать персоналу постель, раздербаненную ночными утехами, совсем не стоило. Эрик сотворил нечто волшебное, чтобы из спальни выветрился дух бурного секса. Так про то не только запах сказать может. Опытный да наблюдательный много примет сыщет. Особенно, если Серафима позволит горничной себя увидеть. Голенькую, усталую и довольную. И никакие нахмуренные бровки этого довольства не скроют. А если на теле отметины остались… И если кто-то Эрика на этаже видел… Хотя с этой стороны всё ровно — подпространством ушел.
Горничная, наконец, подчинилась, и в комнату вернулся густой полумрак.
— Но, госпожа, утро уже!
— Ты бессмертная? — поинтересовалась Серафима ласково. — Ротик прикрой и на выход. Быстро! Еще раз войдёшь без вызова, отправлю на кухню для прислуги котлы чистить. Это понятно?
— Да, аппата.
— Отлично. По вызову принесёшь завтрак. Сытный, как для мужчины.
Девушка залепетала об утренних обязанностях, но Серафима слушать не стала.
— Да что ж ты такая настырная, а⁈ Без тебя умоюсь. И даже в душе не захлебнусь. Да-да, милочка, и платье сама натяну, и волосы приберу. Всё. Свободна. Высплюсь — позову.
И горничная двинулась на выход. А по пути думала: видать, и вправду этой аппате сам Эрик благоволит. Ишь, уверенная какая. То, что уверенность оправдана, а угрозы реальны, девушка чуяла нюхом, как не единожды битая кошка.
Ольга откинула с плеча одеяло и тихонько завозилась, стараясь устроиться поудобнее и вернуться в сон. Просыпаться не хотелось до слёз. А зов природы намекал, что «спать» кончилось.
Вспомнилась давешняя горничная-диверсантка, чтоб ей кариес рашпилем лечили! «А ты, мать, крута стала», — то ли укорила, то ли похвалила себя Ольга. — «Эвон как с прислугой. Прям диктатор.». И ведь все правильно сделала: и приказывала, и наказала, а в душе все одно маятно. Потом улыбнулась с нежностью: слышал бы ее самокопания и страдания Семёныч, за уши бы оттаскал. А то и по нижним полушариям налупил бы, чтоб те, другие, которые в голове, простимулировать. Как он тогда сказал?
— За тобой, голуба, поболе семи десятков человек стоит. И если ты вместо того, чтоб дело делать, у каждого будешь сопли с кулака разматывать, да в попу ему дуть, ты и сама сгинешь, и людей за собой утянешь…
Эту правду принять удалось не сразу. А потом так закрутило, что на экивоки ни сил, ни времени не стало. Приказать оказалось на порядок результативнее, чем деликатные просьбы просить. Такой уж менталитет у местных. Главное, чтобы задача была посильной, понятной, а временные рамки четкими. Этому тоже мудрый Семёныч научил. Правда, с командным голосом пока беда. Не в смысле громкости, а в смысле властности.
Ольга тихо хихикнула, вспомнив, как обнаглевшая прислуга рванула штанишки застирывать. И вроде гордиться нечем, но воспоминание грело. Почему-то. Да, раньше она такой жёсткой не была. Скорее наоборот. И откуда что взялось? Хотя вопрос глупый. Наследственность. Папка был хоть и доморощенным, а гением. Во всем. Без особых амбиций (характер такой, и дочка вся в него), без образования (сельская восьмилетка не в счет). А постоять за себя, за семью, за своих парней из рембригады умел всегда. И в средствах не стеснялся. При этом филигранно просчитывал риски. С ним даже районное начальство старалось не связываться, потому как привыкли к красивым циферкам в отчётах, которые обеспечивал с виду простоватый бригадир. Оно, конечно, любому начальству приятно на чумазого автослесаря наехать, требуя невозможного «еще вчера». Чтоб циферки ещё красивше стали. А запчасти… Какие запчасти? Какие сверхурочные в страду?
Приятно, но не безопасно, как оказалось… Вы спросите, что может простой бригадир ремонтников? Например, остановить во всей округе уборку зерна на полдня и при этом закон не нарушить. Короткий приказ бригадира и работяги с территории рем-двора рассосались. Велено в инструкции через каждое энное количество часов уровень масла проверять, значит, побежали проверять. И сальники. И тормоза. Да-да, работа ответственная. Особенно, когда у механика лютый энтузиазм и кристальная совесть советского человека сольются в едином порыве вот прямо щас построить коммунизм вокруг отдельно взятого комбайна. Шо? Не надо коммунизм? Ладно, как скажете. Только до дальних гектаров ой как неблизко… Сделать, как прежде? Так нам бы в бригаду чешских десятитонных домкратов четыре штуки, чтоб комбайны прямо в поле починять… Будут? Ну… Партия, наверно, не обманет. И помчались пацаны на великах передавать послание дядьки Петро.
А потом, когда навалилась перестройка и в страну хлынул поток импортных авто, даже бандюки папку зауважали. За граничащее с чудом мастерство. А еще потому, что нейтралитет держал — куда там той Швейцарии. Да и понимали лихие люди, что если обидят мастера или его семью, уедут красиво, но недалеко. Видели это в спокойных и всё понимающих глазах. А если сам мастер их не достанет, то коллеги постараются, которые за гениального автослесаря впрягутся с пол-щелчка. Такой спец нужен всем.
Наверное, в Олином характере тоже что-то эдакое заложено, просто спало за невостребованностью, потому что она вполне осознанно всю прежнюю жизнь с удовольствием пряталась за отцом и мужем, предоставляя им руководить и главенствовать. В этой жизни так не получилось…
Несколько минут понежиться все же имелось. Внутренние часы говорили, что сейчас часов десять. Неплохо поспала, но не так хорошо, как мечталось. Интуиция недовольно ворочалась, намекая, что лучше всё-таки встать и привести себя в порядок, дабы не оконфузиться. Вчера величества явно не закончили её терзать — нашлись, слава Золотой шельме, дела поважнее. Могут сегодня выдернуть? Да в любое время! Особенно если учесть, что вчера Ольга прямым текстом сказала: ни дворец, ни клановые игрища её не интересуют. И переезжать в столицу она не станет. Чтоб эти оба-два на букву «Э» (например, эгоисты) отказались от второй попытки продавить строптивую землянку, пока Шенола рядом нет? Щазззз! Ведь поддайся Ольга на сладкие уговоры, то и Раим за ней потянется. Десять лет отбрыкивался от счастья великосветского, а ей уступит, если она, Оля, захочет. Окажись Шенол в столице, да на ПМЖ, то в тронные дела его запрячь — дело техники. И прощай мечта об одомашненных нгурулах. И не только это. Забить на мечту о своем гнезде и постоянно жить в поместье мамаши Анахель? Да идите вы…!
Одна отрада — Аркадия нашли. Оля посмаковала воспоминания о вчерашнем вечере. О голосе нового друга, о его судьбе, о том, как он был рад, что нашёлся. Даже позволила себе помечтать, как оно будет в её необыкновенном новом доме… А потом решительно откинула одеяло. Одеваться — и к Тыре! Если сатрапы белобрысые догадаются в вольерах её поискать, то ничего не попишешь. Кисмет. Пободаемся.