Выхватила металл, прочла.
Впервые в жизни я видел, как человек бледнеет в три приёма: бледная, ещё бледнее, совсем белая.
Вот дурашка! Хотя, должен признаться, случись со мной такое в самом начале карьеры, я бы, скорее всего, повёл себя похоже. Однако, проработав три года выпускающим, человек неминуемо черствеет политически, а главное, заражается здоровым пролетарским цинизмом.
Помню, в прошлом феврале проскочил у меня заголовок «Победа над Сталинградом» — и ничего: не выгнали, не сослали — так, объявили выговор, по-моему, даже без занесения в личное дело. Не за политику, разумеется, — за халатность. А если шить политику, то это за один наш жаргончик всех гнать этапом на Колыму. Кем я только ни работал: и резчиком холодного металла, и штабелировщиком, и фотографом, даже монтировщиком сцены, — но, клянусь, нигде ничего подобного не слышал, а теперь уже и не услышу. Первые месяцы пребывания в наборном только и успевал, что вытаращивать глаза и запоминать всё подряд, зачастую не веря собственным ушам.
Как вам, к примеру, такой ошеломительный по тем временам диалог?
— Политбюро мы разогнали… комсомол сократили…
— А дыра в чердаке?
— Дыру передовиками забьём. Они там на противне связанные лежат.
— И ещё покойник пришёл!
— Большой?
— Квадратный! С цицером!
— Не встаёт?
— А как он встанет?
— Тогда знаешь что? Засунем его под киноплощадку…
Ходила байка, будто бы некто, подслушав впервые подобный разговор, в ужасе побежал в КГБ — предупредить, что Первого секретаря обкома хотят зарезать в подвале «Средней Волги».
А что? Очень даже правдоподобная история.
Сходил я опять в закуток, спилил на фрезе это антисоветское «не», а когда вернулся в цех, обнаружил там вражеского агента. Корректоры подослали к нам подчитчицу — в качестве соглядатая и укора совести. Дескать, мы там полосу ждём, а вы тут резину тянете! Юная кореяночка сначала робко маячила возле входной дюралевой двери, потом понемногу собралась с духом и рискнула приблизиться к святая святых. К талеру.
А там, напоминаю, перевёрстка… С той стороны над железной рамой склоняется свирепый метранпаж, с этой — не менее свирепый я. У него в руке шило, у меня строкомер, и мы уже готовы убить друг друга, поскольку нам предстоит невозможное: вместить большее в меньшее.
Кряхтим, ворчим, приглушённо переругиваемся. Милая кореяночка выглядывает у меня из-за локтя. И вдруг ни с того ни с сего осведомляется интеллигентнейшим голоском:
— Гера, а как вы относитесь к Шекспиру?
Я цепенею. Миша поднимает от полосы изумлённо-злобные глаза и широко разевает пасть.
— А ты Муму Герасима — читала? — угрожающе рявкает он.
Кореяночка в ужасе отлетает к входной двери.
Слава богу, со второй полосой покончено. На очереди третья.
Звоню в секретариат:
— Проблема, Гурген!
— Где?
— Третья полоса. Зарубежные новости.
— Хвост?
— Дыра.
— Ну так возьми что-нибудь на телетайпе, подверстай.
— Телетайп весь день молчит.
— Быть такого не может!
— Ну вот тем не менее…
— Тогда разбей.
— По шесть пунктов, что ли, разбивать? Пятнадцать строк дыра! Набор — пять квадратов.
Заместитель ответственного секретаря задумывается, но лишь на секунду.
— Ладно. Строк семь допишу, остальное разобьёшь.
— Гурген! Ты не понял… Ты не сможешь ничего дописать. Это письмо Джеймса Олдриджа советским писателям!
— Допишу! Подумаешь, Олдридж! Пусть сам сначала писать научится… Тут серьёзнее дело есть. Подымись…
— Куда?
— Ко мне. В секретариат.
О ч-чёрт! Неужели ещё одна перевёрстка?
Поднимаюсь в лифте на десятый. Гурген рисует макет — слава богу, не на сегодня. На завтра. На краю рабочего стола — два рубля с мелочью.
— Будь ласков, сходи через дорогу в гастроном.
— Гурген, ты спятил? А если ещё что-нибудь стрясётся?
— Не тушуйся! Подменю, прикрою…
— Ну сложный же номер, Гурген!
— Вот и сходи. Сразу всё упростится.
— Не пойду!
— Почему?
— Я непьющий!
— Так а я тебе и не налью…
Возразить нечего. Настолько он, зараза, обаятелен, что я вопреки принципам безропотно беру деньги и иду куда велено. Продавщица винно-водочного отдела уже знает меня в лицо и встречает понимающей улыбкой.
И Гурген оказывается прав. Как всегда. Из графика мы, правда, безнадёжно вылетели, но к ночи дела начинают помаленьку налаживаться. Высшему начальству, надо полагать, осточертел заколдованный номер, и разбрелось оно, родимое, по домам. А при отсутствии оного резко падает производственная дисциплина, зато не менее резко ускоряется производственный процесс.
Двенадцатый час. «Вечёрка» и «Ленинец» отстрелялись, да и у нас вот-вот проглянет свет в конце туннеля. По цеху давно уже грохочет высокая (вровень с талером) железная тележка стереотипёра. Костеря нас, лодырей, почём зря, он перегружает готовые полосы на свой драндулет и отвозит их по очереди в левое крыло цеха, где вскоре принимается урчать громоздкий матричный пресс.
Итак, история.
Когда я вернулся с очередного перекура в цех, труба пневмопочты побулькивала, а на столе временно отсутствующей сменной мастерицы надрывался телефон. Местный, не городской. Снял трубку.
— Докладывайте! — сурово приказал я, ничем не рискуя.
— Гера… — старательно выговаривая слог за слогом, произнёс на диво пьяный голос — поначалу я даже не понял, чей. — Там тебе идёт патрон… Ты его откроешь… В нём листок бумаги… сложенный пополам… — Голос становился всё таинственней, всё конспиративней. — Листок ты выброси… а то, что посерёдке… отдай Вале Ивановне… Будь любезен…
Пневмопочта давно уже стала для нас чем-то привычным, использовали её в самых различных целях. Даже как орудие мести. Летом залетел к нам в приоткрытое окно громадный шмель. Поймал я его патроном и отправил в корректорскую. Визгу было, говорят… Но вернёмся в начало мая.
В трубе уже клокотало. Затем грянуло. Я вынул из ящика пластиковый цилиндр, развинтил, извлёк сложенный пополам листок и ничего в нём не обнаружил.
Пока недоумевал, телефон завопил снова.
— Пришло?..
— Слушай… — выдавил я, чувствуя себя чертовски неловко. — Н-ну… достал… развернул… Там ничего нет!
В наушнике предынфарктная пауза. Затем запинающееся, исполненное ужаса восклицание:
— Ты с ума сошёл!..
А что тут ещё воскликнуть? Одно дело, когда пропадает патрон. Труба — долгая, извилистая, всякое может по дороге случиться. Но чтобы из патрона испарилась пятёрка!.. Или сколько он там задолжал?
К счастью, из линотипной вернулась Валя Ивановна — и я передал трубку ей. Шустрая сухощавая брюнеточка мигом взяла должника в оборот:
— На полу смотрел? Посмотри на полу!.. Тогда в столе!.. Тоже нету?.. Карманы проверь… А так! Молча! Ну?.. «Ой!» Вот тебе и «ой»!.. Не вздумай даже! А я говорю: не вздумай! Не рассыплешься! Сам ножками придёшь и принесёшь…
Бросила трубку, а мгновение спустя пневмопочта ожила вновь.
— Всё-таки послал, — послышалось злорадное замечание облокотившегося на талер метранпажа. — Вот застрянет сейчас… — добавил он мечтательно.
Не застряло.
— Гер, прими…
— Только в вашем присутствии, Валя Ивановна, — предупредил я. — А то опять пустой придёт — отвечай потом…
В патроне, однако, судя по всему, содержалось нечто более солидное, нежели купюра пятирублёвого достоинства. Свинтив колпак, я заглянул в пластиковое нутро и мигом всё понял.
— Марш по домам! Подписная пришла.
— Вторая? Мы ж её не отправляли ещё!
— Ничего не знаю. Четыре полосы подписаны — иду домой.
— Опять, что ли, старая выскочила?
— Ну!
— А я что-то не помню, — усомнился метранпаж. — Мы в этом году подписную хоть раз теряли?
— Выходит, теряли.
— И куда её теперь?
— Гургену отправь, — посоветовала Валя Ивановна. — Пусть посмеётся.
— Нетушки, — хмыкнул я. — Сначала сам посмеюсь.
Развернул на своём столе бумажный оттиск, украшенный понизу подписями и печатями. Четвёртая полоса. Неужто и впрямь прошлогодняя? Я взглянул — и не поверил глазам. Вот такой ошибки у нас ещё не пролетало.
Год (вверху слева) был обозначен 1992-й. А на дворе-то — 1985-й.
Глава 3. АРТЕФАКТ
Моё счастье, что я не завопил тогда от восторга и не созвал народ — полюбоваться сообща. Собственно, народу в цехе к тому времени (если, конечно, не брать во внимание сердитого стереотипёра) насчитывалось трое: Валя Ивановна, Миша и я.
Так почему я не завопил? Право, не знаю. Воля ваша, а что-то было с полосой неладно. Во-первых, подписи. Моя — на месте, но это-то и удивительно, поскольку при мне четвёртая подписная не пропадала ни разу. Уж такое событие я бы точно запомнил! Другая странность: из росчерков удалось опознать лишь один — старшей корректорши. В выходных данных творилось нечто и вовсе несусветное: редактор — не тот, ответственный секретарь — не тот! И фамилии совершенно не знакомые.
И ещё рубрики! Они у нас всегда выключаются вправо, а тут везде влево! Что за ерунда?
— Покажь! — потребовал любопытный Миша и двинулся ко мне.
Дальнейшие мои действия были мудры, стремительны и чисто инстинктивны: пока он шёл, я схватил полосу, свернул, скрутил, сунул в патрон и пульнул его в секретариат.
Миша обиделся.
— Чего там было-то? — недовольно пробухтел он.
— Ничего, — выдавил я и покинул наборный.
Коридор десятого этажа лежал пустой, тёмный, гулкий. Лампочки горели через одну. Из людей — свежая голова (он же дежурный) и бедняжка Клава в предбанничке (ей закрывать). Дверь секретариата, как водится, не заперта. Вошёл, включил свет, достал из приёмного ящика мною же присланный патрон и, развинтив, вновь распластал загадочную полосу на пустом рабочем столе Гургена.