– На крышу, там тихо и никто не будет донимать расспросами, как у входа в здание. – Я заметила еле видные дорожки слёз на её щеках. Святой был редактор. Да что со мной не так?
На крыше ветер дул гораздо сильнее, чем внизу на улице, но это было именно то, что мне сейчас и требовалось. Если бы он ещё смёл прочь все эти ненужные мысли из головы, да и воспоминания прошлого года прихватил. Раздался щелчок зажигалки. Я подняла взгляд на сделавшую смачную затяжку Джулию. Ветер донёс до меня сигаретный дым, от которого моментально заслезись глаза.
– Извини, – Сэлотто развеяла рукой сизое облако. Я едва двинула уголками губ, даже не смогла выдавить из себя подобие улыбки. В редакции я единственная не плакала.
– Что будет с издательством? Кто будет редактором? И кому вообще принадлежит газета? – Журналистка замахала свободной рукой, словно отмахиваясь от посыпавшихся на неё градом вопросов.
– Давно всё известно. Сын Дэвида, Артур его заменит. – Джулия усмехнулась, почесав ребром ладони лоб. Дрогнувшая в пальцах сигарета едва не подпалила короткие каштановые волосы, которые, казалось, чуть отрасли со дня нашего знакомства со старшей Сэлотто. Вспомнив при этом её младшую сестру, Марту, меня пробила мелкая дрожь. Бедная девушка. Узнать бы, кто с ней это сделал. Джулия узнала призрачного нападавшего, но наотрез отказывается говорить о нём.
– Тебе холодно? Хочешь, пойдём обратно? – С заботой обратилась ко мне Сэлотто. Я отрицательно мотнула головой.
– Тебя совсем не смущает, каким образом, умерший на лестнице начальник, провёл с нами собеседование? – Агрессия захлестнула меня неукротимой волной. Почему она такая спокойная? Сэлотто поджала свои пухлые губы и прищурилась.
– А у тебя есть объяснение? У меня нет. Смысл – это обсуждать? Я лишь рада, если в этой ситуации вообще чему-то можно радоваться, что ты видела то же самое. Мне легче. – Окурок полетел вниз с крыши.
– Пошли. – Коротко бросила журналистка, и мы вернулись в редакцию.
Перекинувшись несколькими фразами с Роксаной, у которой опухли веки и покраснели глаза, что-то крикнув напоследок Джанет, которая успела вновь погрузиться в работу, Сэлотто объявила, что сегодня нам с ней тут делать нечего. Ехали домой мы в тишине, нарушаемой лишь тихим бухтением радиоведущей и резкими гудками проезжающих мимо нас автомобилей. Притормозили мы у той самой полуночной кофейни.
– Вроде не ночь. – Моя жалкая попытка пошутить не увенчалась успехом. Сэлотто закатила глаза и хлопнула дверью машины чертыхнувшись.
– Проклятье. Давай, пойдём, познакомлю тебя с Генри. У него и обедом разжиться можно, если что. – Мы вторглись в тёмное прохладное пространство кафе. Помещение скорее напоминало старый бар, нежели кофейню. Разве что вместо бара была огромная витрина с различными пирожными, тортами и прочими гастрономическими радостями.
Джулия хлопнула двумя руками по прилавку и поприветствовала владельца заведения. Полный мужчина, в чёрном фартуке с надписью, повторявшей название кафе, неспешно развернулся, и глубоким гудящим басом проговорил:
– Что, журналюга, совсем старика забыла? Месяц ко мне не заходила, совсем совести нет, хоть бы перезвонила, сказала, что всё в порядке, раз сама не подходишь к телефону! – Казалось, от его гневной тирады задрожали окна. Вид у Генри был довольно суровый. Сэлотто откашлялась.
– У меня сестра умерла. Прости, не до звонков было. – Генри смягчившись, обратился к журналистке совсем другим тоном:
– Девочка, мне жаль. Вы с Мартой давно не общались. Ты не обедала, да? И подруга твоя, наверное, тоже. – Он кивнул в мою сторону. – Садитесь за столик, сейчас всё принесут. Сэлотто благодарно тронула мужчину за руку, которой он опёрся о прилавок, и мы заняли свободный стол у окна. Народу в зале было немного.
– А вы с ним давно друг друга знаете? – Я заговорила впервые, с тех пор как мы сели в машину. Джулия задумчиво смотрела в окно. Оторвавшись от этого занятия и протяжно вздохнув, она мне ответила:
– Да. Мы встретились в клубе анонимных алкоголиков, несколько лет назад. Я туда ходила недолго, а Генри молодец, до сих пор посещает собрания, не пьёт совсем. У него была мечта – открыть бар, но в силу обстоятельств обосновал кофейню. – Джулия грустно улыбнулась. Я старалась усвоить информацию.
– Извини, у тебя была зависимость? – Я понимала, что возможно это немного бестактно, но она сама начала этот разговор. Сэлотто отреагировала почти равнодушно:
– Была. Возможно и есть, по крайней мере, я не пью каждый день и могу себя контролировать, но отказываться совсем от алкоголя я не собираюсь. – В это время молоденькая светловолосая девушка принесла нам две чашки с чёрным кофе и тарелки с сэндвичами.
– Вам от Генри. Приятного аппетита. – Улыбнувшись, она поспешила принимать заказ у пары за соседним столиком. Я, уныло глядя в тарелку, размышляла над небрежно брошенными мне словами Джулии.
– Ты очень сильная. Совсем отказаться от чего-то легче, чем научиться сдерживаться. – Я отхлебнула горьковатый кофе. Нужен сахар. Сэлотто внимательно посмотрела на меня.
– Ну а что насчёт тебя? Алкоголь, наркотики? Измены? – К еде Джулия не притронулась. Отведя наконец свой взгляд от чашки, я негромко отозвалась:
– Несколько месяцев назад, незадолго до того, как моя лучшая подруга вонзила в мой живот нож…, – я сделала паузу, – я пыталась покончить с собой. – Сэлотто в полном недоумении, округлив и без того огромные глаза, прошептала:
– Как?
Я невесело рассмеялась:
– Таблеток наглоталась. – Загорелая рука подруги накрыла бледную мою.
– Мне очень жаль, Элис. Правда. – В искренности журналистки я нисколько не сомневалась. Хотя в голове и промелькнуло опасение, что в завтрашнем выпуске одной, а может, и нескольких популярных изданий появятся новые подробности истории «Инцеста и недоубийства в особняке Андерсон». Почему правда было столько внимания со стороны прессы к скромной, но весьма состоятельной семье, к которой я себя уже не относила, мне было не ясно. Но, возможно, репутация, деньги и имя покойного Чарльза, по слухам дальнего родственника самой королевы, или другого представителя голубых кровей, сыграла свою роль в таком ажиотаже СМИ. У меня, похоже, паранойя и проблемы с доверием. А ведь когда мы с Джо познакомились, я не подозревала о наследстве будущего супруга, и главное, не было ни малейшего представления, о том, что его мать окажется и моей тоже. Лучше бы он работал бедным врачом в Питере. Я ухмыльнулась, забыв про сидящую напротив меня Джулию. Еда осталась нетронутой. Вздохнув, я решила приступить к трапезе первой.
Генри ожидаемо отказался от денег и едва не шлёпнув Джулию кухонным полотенцем, дал несколько советов, куда ей следует засунуть купюры. Когда я покинула кафе вслед за бормочущей себе под нос нелицеприятные высказывания Сэлотто, я поняла, что не готова возвращаться в квартиру, и к своему удивлению, Джулия была тому виной.
– Мне нужно проветриться, ты не против? Если нужно что-то купить, я могу на обратном пути зайти в супермаркет.
– Молоко, если несложно. Тогда до вечера. – Мне показалось, но в зелени её глаз проскользнула обида. Почему мне так тяжело с людьми в последнее время, даже с такими хорошими, как Джулия? Только и жду, когда в моей спине появится очередной нож. Я направилась в сторону пирса, хоть идти было прилично, около получаса, а то и больше. Но прогулка была необходима.
Я брела по улице, не замечая ничего вокруг. Очнулась, когда дорога плавно перешла в деревянный пирс. Запах океана чувствовался в прохладном воздухе. Зажглись фонари. На парочки, слипшиеся в поцелуе, на мам с неуправляемыми детьми, на ничего не видящих перед собой, толкающихся пожилых людей, я не обращала никакого внимания. Сев на лавочку почти в самом конце пирса, я стала вглядываться в волны, невольно вспоминая, как плыла на лодке в «подземном» море. Из груди вырвался тяжкий вздох. Почему сёстры упрямо хранят тайну личности мужчины с ожогами? Может это кто-то близкий им? Или они ощущают вину и считают, что заслужили его гнев? Да ну, бред. Я помотала головой, словно пытаясь вытряхнуть подобные идеи. У Джулии вообще есть семья? Я ведь так и не спросила её. Не слышала ни о ком, кроме её сестры и начальника. И Генри. А разве у меня лучше? Не осталось друзей, Джозефа я за мужа и не считаю, да и мать – не мать. Я на мгновенье прикрыла глаза. Темнота подарила покой ненадолго. Обычно в таком состоянии я пишу стихи, но рифмы не хотели складываться. А потому, на листках вытащенного из рюкзачка блокнота, я начала писать письмо моей матери, стараясь выкорчевать из сердца всю свою боль, гнев и никому не нужную любовь. Бумага, всё стерпит:
«Первое слово, которое произносит ребёнок – мама. Слово, которое ассоциируется у каждого с защитой, домом, нежностью. Но для меня оно лишь неясный термин. Я не понимаю, что такое «мама». Я знаю, что есть «бабушка», я знаю, что есть «папа», хоть и не помню его почти. Но «мама» … Это так и осталось для меня загадкой. Единственное, чего бы я хотела сейчас – разорвать связывающие нас с тобой цепи ДНК. Они только осложняют нам жизнь. Не было бы их – возможно, и Джозеф смог бы меня полюбить. Да и, наверное, жить со знанием того факта, что твоя мать жива и пребывает в добром здравии, но нисколько в тебе не заинтересована, больнее, чем, когда её просто нет. Эгоистично? Возможно. Но легче, мне было бы легче. Не задумываясь, я повторила твою жизнь. Даже пришла в тот же чёртов дом. А ты и не заметила. Или не захотела замечать. Это ведь разрушило бы тот хрупкий красивый мир, что ты выстроила вокруг себя подобно крепости. Вселенная тебе судья, я больше не стану докучать и просить твоей любви. Живи счастливо, мама. Отвергнутая тобой, Алиса.»
Я писала на русском. Всегда пишу на родном языке, думаю на нём. Может, мне и не стоит задерживаться в LA? Да и не представляю, как жить с малознакомым человеком в крохотной квартире в чужом городе. Но самое странное то, что Сэлотто проявила ко мне больше заботы, чем вся моя семья. Даже Машка пропала, сразу после моего возвращения в Лондон. Хоть я и тщетно пыталась вывести её на контакт, но кроме дежурных вежливых фраз и отговорок о занятости, я ничего не добилась. Захлопнув блокнот, я поднялась с лавочки. Темнеет. Неплохо, конечно, полюбоваться на закат над океаном, но у меня ещё будет такая возможность. А пока нужно возвращаться и купить обещанное молоко.