Спустя несколько недель я была вынуждена залезть на чердак в поисках подходящей по размеру одежды и достала вещи, которые носила до рождения детей. В отличие от меня, Бьёрн не потерял аппетит. Он сказал, что, к сожалению, ничего не способно отбить у него охоту хорошенько поесть. Он то и дело спрашивал, не голодная ли я, ведь он беспокоился обо мне, и это было так трогательно, как и все остальное, что он делал и говорил.
Меня интересовало все, что касалось Бьёрна, вплоть до самых мелочей. Что он ел на завтрак, как они накрывали стол на ужин, в котором часу приступали к еде, что готовил. Пришли мне фотографии, просила я. Чем ты занимаешься, зачем, как долго, сколько, когда, какой, почему, кто. Они по-прежнему выписывали местную газету, им нравилось сидеть и листать ее за завтраком, что они и делали ежедневно, хотя все главные новости уже давно были прочитаны с экрана телефона. «Какую именно газету выписываете?» – спрашивала я. «Фредрикстад Блад», – отвечал он. И мое воображение рисовало новые картины: двое сидят за кухонным столом, листают каждый свою половину газеты, пьют кофе из френч-пресса марки Bodum, о котором я знала, поскольку как-то раз попросила Бьёрна заснять весь дом на камеру телефона, и, пересмотрев этот видеоролик раз пятнадцать, я помнила все детали наизусть.
Я задавала вопросы, копала все глубже и жадно глотала все, что Бьёрн рассказывал о своей жизни. Бьёрн и его жизнь, супружеские отношения Бьёрна, работа Бьёрна в IT-компании, где по пятницам пьют пиво и устраивают винную лотерею. Какие у вас планы на выходные, что будете готовить на ужин. Получив очередной ответ, я требовала еще и еще, как моя ненасытная собака, которая шныряла по дому и повсюду вынюхивала что-нибудь съедобное. Как я в свое время спрашивала собаку, чего она, собственно, хочет, когда та тянула меня на другую сторону улицы, о том же сейчас я спрашивала себя. Но, как и собака, я не могла ничего на это ответить.
Мне нравилось сравнивать показания Бьёрна о ссорах, криках и угрозах с нарядными картинками, выложенными Линдой в «Инстаграм» в тот же день, и вскоре я пристрастилась к тому приливу адреналина, который у меня при этом возникал. От этой невероятной разницы между двумя версиями у меня кружилась голова и сосало под ложечкой – в этот момент я думала о том, как многое на деле оказывает не тем, чем кажется, – и вскоре я стала так же зависима от этих переживаний, как раньше была зависима от белого вина и телесериалов.
Теперь я понимаю, как много пережила и вынесла эта супружеская пара во Фредрикстаде, тогда как мой собственный брак треснул по швам при первом же нажиме.
Месяц спустя после начала отношений с Бьёрном я, как обычно, стояла у холодильника и собиралась наполнить свой бокал-аквариум. Однако я не ощутила старого доброго предвкушения. Я попыталась вызвать его в себе, но ничего не вышло. Мысль о ледяном шабли вовсе не прельщала меня, совсем наоборот. Вот ведь кислятина, подумала я, с чего мне ее вдруг пить?
Я посмотрела на бокал и держащие его усталые, старые руки. И наполнила бокал водой. Потом я сообщила Акселю, что бросаю пить, на что он, как всегда, ответил:
– Ты говоришь об этом постоянно. К тому же ты не так много пьешь.
– Я выпиваю как минимум в четыре раза больше, чем рекомендует министерство здравоохранения. За последний год я выпивала по полтора картонных пакета в неделю. Это шесть бутылок, то есть почти бутылка в день.
– Так много? Как же ты умудрялась скрывать это?
– А я и не скрывала. Каждый раз я ходила в один и тот же официальный винный магазин, покупала картонный пакет, приносила его домой, ставила в холодильник, ложилась на диван, смотрела телевизор и пила. И я не пыталась ничего утаить. Но теперь все кончено. Мой организм не готов больше это терпеть.
Лгунья, подумала я. Ты заменила одну зависимость на другую, вот и все.
Все мы когда-нибудь жалеем о том, чего еще не совершили, но что абсолютно неизбежно. Так почему бы не сделать этого прямо сейчас, думала я, идя впереди Бьёрна вверх по лестнице к квартире на Оскарс-гате через десять дней после встречи в венском кафе.
Официальным поводом нашего похода было желание Бьёрна воочию убедиться, что буквально все в квартире было таким же, как в тот вечер тридцать лет назад, – та же мебель, та же оранжевая, по моде семидесятых годов, кухня, те же картины на стенах.
– И желтый диван на месте?
– Да, и он тоже.
– И коричневая стиральная машина, обшитая под дерево, как было популярно в семидесятых?
Мы снова сидели в кафе «Каффебреннериет», снова был понедельник.
– Да-да. И все эти годы она работает как часы. Вся квартира – настоящее святилище 1975 года.
– Не верю ни единому твоему слову.
– Но это правда! Когда мы заехали в квартиру, мать пошла в самый дорогой мебельный магазин в Осло и, по мере того как появлялись деньги, потихоньку покупала один предмет мебели за другим. Так же она поступила и со стиральной машиной и всем остальным: она всегда выбирала все самое дорогое и надежное, чтобы ей больше никогда не пришлось заменять эти вещи на новые, поэтому все в квартире – лампы, ковры, стулья, тарелки – все в полной целости и сохранности, как в далеком 1975 году.
Бьёрн засмеялся.
– Все равно не верю. А пианино?
– Ну, разумеется. Стоит на своем месте.
– Такое же расстроенное?
– Ага. Хочешь сходить туда и убедиться сам? – спросила я. Дело было сделано.
Поднимаясь по лестнице, я разглядывала старый растрескавшийся кафель начала прошлого века, вдыхала знакомый влажный запах, исходящий от каменных стен, который пронизывает лестничные пролеты всех старых домов в районе Фрогнер. Я слышала, как позади меня тяжело дышит Бьёрн, и сама тяжело дышала, а когда мы оказались на лестничной площадке у окна с цветными свинцовыми стеклами, я вспомнила, как я всякий раз останавливалась здесь, чтобы выглянуть во двор, который казался то красным, то зеленым, то синим, в зависимости от того, через какой квадратик я смотрела, и я спросила себя, сколько же лет мне было, когда я перестала останавливаться здесь. Я погрузилась в воспоминания, чтобы спрятаться от очевидной мысли о том, что еще не поздно, еще можно повернуть назад, – и продолжила путь вверх по лестнице, по которой я поднималась бесчисленное количество раз. Это было несложно – сложным было бы как раз развернуться и пойти назад. Теперь я желала лишь одного: чтобы все это продолжалось, ведь я только что нашла что-то блестящее и сияющее, озаряющее все вокруг золотым светом.
– Господи, – произнес Бьёрн, когда я отперла дверь и мы вошли в квартиру. – Здесь пахнет точно так же, как тогда.
Я повернулась, чтобы повесить куртку на вешалку, но, прежде чем я успела сделать это, он обвил меня руками. Я стояла не шелохнувшись, ощущая его позади себя, его дыхание у меня над ухом.
– Ты пахнешь точно так же, как прежде, – сказал он и, откинув мои волосы, поцеловал меня в шею. – Помню, тебе это очень нравилось, – сказал он тихо.
– Да, – ответила я и наклонила голову, чтобы ему было удобнее. Я закрыла глаза и замерла. По всей голове побежали мурашки. Почему я никогда не говорила Акселю, что мне нравится, когда меня целуют в шею, что я просто с ума схожу от этого? И почему он сам этого не обнаружил? Почему все должна была делать я? Но вскоре я выбросила Акселя из мыслей. Я тянула шею и извивалась, как кошка.
Через мгновение Бьёрн повернул меня к себе.
– Ты хочешь сделать это прямо здесь?
– Нет, – сказал я и засунула руку ему под рубашку. – Вовсе нет. А ты?
Бьёрн сглотнул.
– Нет. Конечно, нет.
– Мы должны прекратить это сейчас же.
– Да, должны.
– Ты что, действительно живешь здесь совсем одна? – спросил меня Бьёрн, когда мы впервые оказались у меня дома тридцать лет назад. В то время мать работала в Директорате по оказанию помощи развивающимся странам и уже не первый год моталась по командировкам. Мои друзья давно покинули родительские гнезда, и они смеялись надо мной, потому что я все еще жила с матерью. Но, с моей точки зрения, это мать жила со мной: она периодически появлялась между своими длительными заграничными поездками, я же заправляла домом. Мы жили, как старосветская супружеская чета: мать, словно муж, выдавала мне, жене, деньги на хозяйство.
Одной весенней ночью, в первый год наших отношений, Бьёрн и я пролезли через дыру в заборе на территорию бассейна под открытым небом «Фрогнербадет». С собой у нас были бутылка красного вина и два бокала. Мы затащили одну из лавок прямо в бассейн и начали распивать вино, стоя на ней и стараясь не свалиться в воду. «Ты сумасшедшая, – смеялся Бьёрн. – Я никогда не встречал таких, как ты».
Когда я приезжала к нему в гости на остров Кракерёй [16], он, бывало, начинал передразнивать мой акцент, словно хотел заверить своих родителей, братьев и сестер, что, хотя он и связался с девушкой из Осло, он не потерял своей рассудительности. Но, несмотря на то что он критиковал мою речь, он все же брал меня с собой ко всем друзьям в округе, а когда мы были вместе с этими друзьями, я заранее знала: что бы я ни сделала и ни сказала, все это непременно станет поводом для шуток и издевок, стоит мне исчезнуть из виду. Порой они даже не удосуживались дождаться, пока мы уйдем. Однажды, когда мы перебирались с одной вечеринки на другую, мы проходили мимо открытого окна кухни, выходя с которой я только что попрощалась с оставшимися гостями, и я услышала, как они передразнивают меня и гогочут: «Спасибааа заа гааастеприимствааа! Дааа встречи!»
Все это было обоюдно. Когда я брала Бьёрна с собой на вечеринку у моих друзей в Осло, меня тут же начинали раздражать его диалект, юмор, манеры – так же, как его раздражал тот факт, что я из Осло и учусь на врача, из-за чего непомерно задаюсь. В то же время он гордился мной и с удовольствием демонстрировал меня всему острову, находящемуся всего в двух часах езды от Осло, и тем не менее в другой вселенной: там окна украшали кружевными занавесками и растениями в горшках, а к воскресному обеду запекали в духовке мясо. Большинство друзей Бьёрна на Кракерёе были женаты, а у некоторых даже были дети, хотя нам всем было едва за двадцать. Бьёрн был единственным, кто поступил в университет, остальные же, окончив техникум, стали ремесленниками и благодаря своей работе на полную ставку уже обзавелись большими домами с саунами, джакузи и баром в подвале. Свое жилище эти мужчины строили собственными рука