оваться: «Масштабы, брат, не те там, не те…» Но разъяснится небо, закачается «аннушка» под облаками, и сладко защемит сердце отпускника от знакомого пятнистого пейзажа, от грубоватого: «Что, нагулялся?»
Солонецкий считал, что в сущности человеческой заложен альтруизм. И здесь, на Севере, всё способствует тому, чтобы он проявился. Именно здесь условия жизни диктуют непреложность законов взаимопомощи, единожды вкусив которые человек не может без них дальше жить…
Выбрав холмик посреди необъятного болота, они натаскали веток, на которых и решили ждать уток. Так и отсидели на мокрых ветках до сумерек. Солонецкий убил двух вальдшнепов, Ладов совсем ничего. Он не скрывал своего огорчения, и Солонецкий предложил вернуться к озерку.
– Может, там фарт будет. Не возражаешь?
Ладов устало кивнул.
Взламывая сапогами звонкую корку вечернего льда, Солонецкий шёл впереди. Позади, тяжело дыша, плёлся Ладов. Солонецкий вспомнил, что целый день над ними висел козодой, а эту птицу он не любил и даже суеверно побаивался.
– Чепуха, – словно подслушав его мысли, сказал Ладов. – Перелёт кончился, какая охота… Но ты меня пойми, не мог я не сходить на охоту. И самому хотелось, и рассказывать по возвращении надо что-то…
– Служить бы рад – прислуживаться тошно, – вдруг вырвалось у Солонецкого.
Ладов помолчал, словно обдумывая эту фразу. Наконец с обидой произнёс:
– А ты изменился. Зазнался, что ли… Не стоит забывать, что вокруг тебя люди. И люди разные, с различными взглядами, причудами, пусть даже для тебя совершенно неприемлемыми…
– Я понимаю. – Солонецкий остановился. – Ты не обижайся, выскочило. Нервы сдают.
Ладов примирительно кивнул.
Теперь они шли молча, думая о своём, ставшие чужими друг другу, и каждому было нехорошо от этой разобщённости.
Вдруг Солонецкий остановился, и Ладов, уткнувшись в его спину, задел прикладом котелок.
Раздался близкий гусиный крик, удары тяжёлых крыльев по воде. Солонецкий упал, и Ладов увидел, как от болота отрывается белоснежный гусь. Вот так, подумал он, пытаясь удержать это мгновение, но тут грохнул выстрел, потом второй… Белая птица качнулась, начала снижаться. Стыдясь своей поспешности, Ладов поймал на мушку чёрную полоску между крыльями и спустил оба курка.
– Оглушил, – поднимаясь, пробурчал Солонецкий. – Стволы не разорвало?
– Да, крепковато, – потирая плечо, сказал Ладов. – Но я его добил.
Они сделали несколько шагов и услышали звуки, напоминающие отрывистый стон. Заваливаясь и, казалось, отталкиваясь крыльями от снежных застругов, гусь медленно летел к лесу.
– Варвары мы, – после паузы произнёс Ладов, вспомнив разговор с Ольгой Павловной. – Дай попить – в горле пересохло.
– Держи, – Солонецкий протянул флягу.
Затем сделал несколько глотков сам и пошёл вперёд.
– Обществу всегда нужны отдушины, какая-нибудь глобальная забота, отвлекающая от более мелких. Раньше мы считали, что мало берём от природы, теперь – что много, – на ходу говорил Ладов. – Со временем всё встанет на свои места без наших воплей, но иногда думаешь: может, действительно не прав ты, человек, может, надо с самого начала не так жить… Может, цивилизация, прогресс – это путь к самоуничтожению?.. Нина кактусы завела три года назад. Мексиканские. Модно… Всё маленькие были, а незаметно вымахали по метру. Попросил выбросить, а она говорит – не могу, живые. Так и стоят, колются…
Выбрались на пригорок.
Обернувшись, Ладов окинул болото взглядом и ощутил беспричинный страх.
Он торопливо нагнал Солонецкого и пошёл след в след, успокаиваясь и думая, что похвастаться по возвращении будет нечем, целый день Солонецкий таскает его по тундре, а в рюкзаке пара вальдшнепов.
– Пришли, – прервал его мысли Солонецкий. – Костёр разожги, я пройдусь, посмотрю…
…Вернулся он минут через двадцать.
Молча подсел к костру, снял сапоги, вылил из них воду.
– В промоину заскочил. Завари-ка, Саша, чайку покрепче.
Ладов высыпал в котелок остатки чая, разлил тёмно-золотистый напиток в кружки. Чай был горьким, вяжущим, но с каждым глотком бодрящее тепло расходилось по телу.
– Совсем забыл, – хлопнул Ладов себя по лбу, – Нина тебе подарок передала…
– Как она?
– Ничего, нормально.
– Неделю ты здесь, а мы всё не поговорим как следует.
– Миссия у меня, сам понимаешь…
– Бог с ней, с миссией. Что там слышно, урежут нам на будущий год финансирование?
– Давай не будем о делах, – поморщился Ладов, и Солонецкий понял: тот что-то скрывает.
– Уехать отсюда не хочешь? – после затянувшейся паузы спросил Ладов и пожалел о сказанном.
Солонецкий понял его вопрос так, как надо.
– Я человек подневольный. Снимут и здесь оставят – буду работать. Переведут – тоже буду работать.
Ладов поворошил прутиком угли, предложил:
– Давай я с Ирой поговорю, всё-таки вы столько лет…
Солонецкий перебил.
Быстро, напористо заговорил о нуждах стройки, о том, что не хватает техники, денег, надо людей увольнять, а это не материк, где на каждом углу объявления «требуется», здесь своя специфика, свой мир, в котором одна фирма, одна работа, остаться без дела – значит, уезжать, покидать привычное, необходимое, об этом, кстати, ни в каких перспективных планах ни слова.
Ладов не слушал.
– Я здесь женщину встретил, – вдруг сказал он. Поспешно пояснил: – Приятная собеседница. Ленинградка, профессиональный художник, а сидит у тебя дежурной в гостинице. Живёт в общежитии… Юра, а ведь художников у тебя на стройке нет. Не используешь ты творческих работников… Доска почёта тусклая, фотопортреты, словно лубочные картинки, не поймёшь, жив этот человек или уже почил. Закажи-ка ты ей портреты…
– Некогда, – недовольно отозвался Солонецкий. – В целлофан заворачивать, бантики завязывать не умею.
– Об этом молчать надо, а ты гордишься. Настроения не чувствуешь, от требований времени отстаешь.
– Устарел, – согласился Солнецкий и вздохнул. – Устарел я, только вот начальство меня всё больше за новшества бьёт, в нетерпеливых держит… Что у вас там, свежим ветром подуло?
Солонецкий угадал. Месяц назад в главк пришёл новый начальник и перевернул всё с ног на голову. То, за что прежде били, снимали, понижали, растаптывали, стало прогрессивным, свидетельствовало о самостоятельности, умении мыслить. Неукоснительное соблюдение инструкций – дурным тоном. Только благодаря своей гибкости Ладов сумел сориентироваться и удержаться на месте – единственный из замов, остальных проводили на пенсию или в низовые управления. На их места пришли уверенные, довольно молодые люди. Брались за дело они цепко, с улыбкой обходя запретное. Сама атмосфера в главке изменилась, стала динамичной и улыбчивой.
Перед отъездом у него состоялся неприятный разговор с начальником главка. Тот был недоволен и не скрывал этого. И только кандидатская степень Ладова оттягивала понижение или полное изгнание. На всякий случай Ладов присмотрел себе место в НИИ, переход был бы безболезненным, но всё же он уходить не хотел. Вот поэтому он должен был не только разобраться в ситуации на стройке и высказать своё мнение, но почувствовать все оттенки отношения нового начальства к Соловецкому, догадаться, куда его прочит начальник главка – в устаревшие и несправившиеся или в современые и нужные. Догадаться и попасть точно в «яблочко». Промаха ему не простят.
Но об этом говорить нельзя, и Ладов сделал вид, что не расслышал вопроса.
– Солонецкий, – сказал он, – помоги хорошему человеку. Зовут её – Ольга Павловна…
– Ладно, поинтересуюсь твоей протеже. А теперь давай отдохнём, завтра на зорьке вставать.
Солонецкий раскинул возле костра спальный мешок, подложил под голову рюкзак и лёг.
Ладов посидел, пока костёр не прогорел, потом последовал его примеру.
Сон не шёл.
Солонецкий думал о тундре.
Он думал о ней, как о живом существе, и, глядя на звёзды, обращался к ней и просил дать им дело, дать им охоту, чтобы разговор их не зашёл слишком далеко, не развёл бы их окончательно.
Ладов думал о жене Солонецкого, Ирочке Игнатьевой, и о том, что было давным-давно, когда они все учились на третьем курсе, жили с Солонецким в одной комнате в общежитии, и с Ирой познакомился Солонецкий на институтском вечере. К нему она и приходила, но говорила, улыбалась и не сводила глаз с него, Ладова. И всё же на пятом курсе свадьба была не у него, а у Солонецкого, а он был свидетелем и ставил свою подпись под актом о регистрации их брака. А через месяц сам стал женихом и рядом стояла Ниночка, которая ревела в день свадьбы Солонецкого…
После института они долго не встречались. Старались не встречаться. Не складывалось у Ладова в их семейной с Ниночкой жизни, и он с головой ушёл в работу, незаметно успокоился, а скоро успокоилась и жена, и, хотя не без мелких ссор, жили они неплохо. Но последние месяцы он всё чаще вспоминал Ирину…
Очнулся Ладов от голоса Солонецкого: «Пора».
Вылез из спальника, попрыгал, помахал руками, разгоняя кровь, и первым пошёл к скрадку. Скоро рядом с ним пристроился Солонецкий.
Помолчали, глядя на спокойную гладь озера, проявляющуюся в рассветных лучах.
Солонецкий вспомнил дочь, такой, как на фотографии двухлетней давности: угловатый подросток с большими синими глазами…
Ладов мысленно вернулся в утро, когда он собирался на самолёт. Жена ходила по комнате заспанная, растрёпанная и всё пыталась всунуть ему пару импортных галстуков «в подарок Юре». В конце концов она куда-то их затолкала. Он хотел спросить, носит ли Солонецкий теперь галстуки, все эти дни тот ходил в свитере, но не успел, Солонецкий вскинул ружьё и выстрелил.
– Собирать потом будем, – сказал он, перезаряжая ружьё. – Не спи, Саша.
Над озером, шелестя крыльями, заходила новая пара уток.
А дальше Ладов стрелял, уже ни о чём не думая, лишь остро сожалея, когда не попадал…
Это была последняя и очень уставшая стая, но об этом они догадались гораздо позже, а тогда торопливо стреляли, опьянённые азартом…