А может, и правда, и от этого тоже?
Он проводил взглядом молоденькую голоногую врачиху, перепорхнувшую с одного крыльца на другое.
Хорошо, что сейчас ещё не холодно, а когда сорок с гаком?..
Построю, решил он. Сегодня же прикажу…
– Пойдёмте, Юрий Иванович, – прибежал запыхавшийся Расторгуев. – Договорился. Сейчас там как раз никого.
Жена Расторгуева оказалась строгой высокой женщиной с полными крепкими руками.
– Стенокардия, – утвердительно произнесла она. – Выше закатайте рукав.
Она вонзила иглу в мышцу, и тонкая струйка невидимо стала рвать волокна.
Солонецкий представил, как они не выдерживают и, растянувшись до предела, лопаются. Так лопались тросы, когда в первую зиму здесь, среди вьюги и заносов, тракторным караваном пробивались они к зимним складам в устье реки, выдёргивая из ям один трактор за другим, проходя в сутки не больше километра. И всё же прошли…
– Спасибо, сестричка. Только договоримся, никому…
– Не скажет, – заверил Расторгуев. – Она у меня не говорливая.
…Турова в конторе не было.
После укола Солонецкому стало легче, сердце больше не давило, не напоминало о себе, и он спустился в котлован.
Он шёл среди сверкающих точек сварки, гудящих машин, звенящих кранов впервые один. Никто не освобождал дорогу, не отвлекал разговорами и никому не было дела до высокой, плотной, сутуловатой фигуры, неторопливо пересекающей гудящее, наполненное людьми маленькое пространство между скальными уступами. Его узнавали, но здесь был другой ритм, другая, нежели в его кабинете, атмосфера, и никто не спешил выказать ему своё чинопочитание.
Здесь были другие люди.
В который раз отмечал это Солонецкий, делал зарубку на память, чтобы на досуге подумать, осмыслить этот парадокс, но возвращался в каждодневную суету и забывал.
Проскочил мимо Матюшин, старый прораб, прошедший огонь и воду, строящий четвёртую гидростанцию. Проскочил, чуть кивнув, приветствуя начальство. А ведь доведись им встретиться в управлении – Матюшин другой: мнущийся, краснеющий, неловкий.
– Здравствуй, Юрий Иванович, – вывернулся откуда-то сбоку Туров.
– Ты уже по-зимнему, – отметил Солонецкий чёрный овчинный полушубок на нём.
– Здесь холоднее, чем в посёлке. Я ещё неделю назад распорядился на зимнее обмундирование всем перейти.
– А что у тебя марш весь ходуном ходит… Бульдозер стоит возле вагончика, не нужен он тебе?
Не хотел об этом говорить Солонецкий, но сказалась привычка. Много лет назад, когда ему дали маленькое строительное управление, он решил, что с первых же дней должен показать свою внимательность и, выезжая в подразделения, всё время помнил о своей задаче: увидеть всё до мельчайших подробностей. О замеченном он не говорил сразу, а растягивал на несколько дней. Вскользь на очередной планёрке вспоминал о неубранной куче гравия, о просевшей плите или валявшемся под ногами рулоне рубероида. Словно между делом, интересовался, убрали, исправили?.. И если начальник подразделения начинал мяться в нерешительности, обещал: «Проверю». Скоро его подчинённые знали, что он всё видит, ничего не упускает и не забывает.
Через год, выезжая на объекты, Солонецкий отметил, что каждый его визит стал почище инспекторской проверки, и, уезжая, был уверен: через пару дней всё им замеченное, а порой и незамеченное, будет исправлено.
Со временем и с новыми должностями такая необходимость отпала, но привычка подмечать всё, даже мелочи, стала уже неодолимой. Он реже теперь бывал на объектах – не хватало времени на такие вот прогулки, но по-прежнему умел цепко ухватить всю картину строительства, словно сфотографировать в памяти, и затем долго возвращаться к ней мысленно.
– Плотники внизу опалубку закончат, подлатают марш. А на бульдозере насос полетел, я на своей машине послал бульдозериста на склад.
– Что, такой мелочи у тебя не нашлось?
Туров развёл руками.
Они прошли по котловану, послушали жалобы начальника участка гидромонтажа на нехватку металла.
Потом от бетонщиков уже привычное, но режущее скрытым упрёком: «Когда же работа будет?»
– Будет, – пообещал Солонецкий.
А что ещё скажешь. Как объяснить, что неожиданно урезано финансирование…
– К Гриневскому не бегут? – повернулся он к Турову.
– Отбегались. Укомплектовался он.
– А после моего приказа было?
Туров помолчал, потом кивнул:
– Было.
– Ну и жук.
– А что ему делать, – вступился Туров. – Люди нужны, заработок сейчас только у него, идут сами, не на аркане тащит.
– Ты добренький, – раздражённо бросил Солонецкий. – Ох, ты добренький! А для тебя на материке вербовщики пластаются, обольщают, – для тебя, ведь у тебя людей не хватает.
Он замолчал, потому что вспомнил, что не нужны сейчас на стройке люди.
– Судя по всему, нам хватит и тех, кто есть, – тихо произнёс Туров.
– Судя по чему?
– По приметам…
– Так не делись своими приметами с другими… – посоветовал Солонецкий.
Туров стал подниматься по лестнице из котлована, и Солонецкий пошёл за ним, сначала прислушиваясь к сердцу, а потом вновь поверив в его крепость.
Направляясь к машине, он отметил, что бульдозерист склонился над открытым двигателем, значит, привёз насос, и, усаживаясь в машину, повторил:
– Ты, Сергей, этими приметами не делись. Когда прижимать тебя работяги будут – ссылайся на меня, пусть ко мне приходят, там и потолкуем.
Он расстегнул пальто, устроился на сиденье.
– Спасибо, Расторгуев, твоей жене-медсестре. Теперь к Гриневскому.
Метров через триста он вспомнил о больнице.
– Давай назад, – приказал шоферу. – Турову посигналь.
Расторгуев подкатил к спускающемуся вниз Турову. Приоткрыв дверцу, Солонецкий сказал:
– Отправь бригаду на больницу. Сделай за недельку переходы, а то и впрямь без врачей останемся… Чертежи у Смирнова. Работы там на пару недель, не больше, так что пошли таких мужиков, чтобы в неделю управились.
– Хорошо, – кивнул Туров. – Сделаю.
Расторгуев включил скорость, и машина медленно поползла вверх по серпантину из котлована.
Глава 6
Перебравшись в кабинет начальника строительства, Кузьмин ещё раз внимательно просмотрел чертежи и расчёты из красной папки. Это был итог его трёхмесячных вечерних размышлений над тем, что он хотел увидеть на стройке. Это были конкретные предложения, которые должны были придать всем работам ускорение…
Когда-то в институте он изучал самые современные машины и механизмы и самые современные методы управления. С той поры прошло немного времени, но эти знания ему почти не пригодились. Они были бесполезны в реальных условиях, когда приходилось постоянно затыкать дыры, устранять простои и авралить. Сначала он впал в апатию от необходимости корректировки планов, целевых заданий различных органов. Потом приноровился, стал работать и жить решением сиюминутных задач. Научился уговаривать, выбивать, обосновывать неудачи. Но вот здесь, на строительстве заполярной гидростанции, он решил наконец-то сделать всё так, как должно быть, как требовало время.
Начало было в этой папке.
Но со стороны начальника строительства, человека, которого Кузьмин считал грамотным и толковым руководителем, поддержки не последовало.
И он теперь имел полное право передать папку Ладову.
Утром заместитель начальника главка первым начал разговор, попросив объективно оценить положение дел на строительстве. Кузьмин вспомнил просьбу начальника строительства и ответил уклончиво…
– Геннадий Макарович, – заглянул в кабинет Костюков, – вас Александр Иванович приглашает.
– Хорошо, сейчас подойду.
Кузьмин неторопливо завязал папку с расчётами, всё ещё не зная, какое решение принять.
Нет, он не хотел и не мог терять такого союзника, как Солонецкий. Потому что не был уверен, что в главке поддержат его, а не начальника строительства: одно дело говорить о необходимости модернизации производства, другое – делать…
Но папку всё-таки с собой прихватил.
…Ладов оторвался от разложенных документов, устало разгладил ладонью лицо.
– Выжил я вас из привычной обстановки, – произнёс он, обводя рукой небольшой со спартанской обстановкой кабинет.
– Ничего, я всё равно больше на объектах…
– У меня к вам всего один вопрос, Геннадий Макарович. – Ладов вытащил из-под кипы бумаг конверт, протянул Кузьмину. – Прочтите это.
Пока Кузьмин читал, Ладов стоял у окна, искоса наблюдая за ним. Лицо главного инженера по мере чтения вытягивалось, губы складывались в презрительную гримасу, наконец, он так же, как Солонецкий, не скрывая брезгливости, отбросил листок.
– Это ложь.
– И что, никаких нарушений нет?
– Нарушения есть, но…
– Вот видите, – торжествующе вырвалось у Ладова, и главный инженер с удивлением посмотрел на него: он был уверен, что Солонецкий и Ладов – давние друзья. – Я и сам кое-что уже увидел… Действительно, это совсем не то, что пишет этот… – Он потряс письмом.
– Такие нарушения на каждой стройке, – сказал Кузьмин. – Инструкции устарели, их надо менять, а не втискивать действительность в рамки…
– Спасибо, Геннадий Макарович, больше вас не задерживаю, – не стал вступать в дебаты Ладов и вновь вернулся к бумагам, разложенным по всему столу.
Кузьмин помедлил, потом решительно взял папку, которую перед этим положил на край стола, и вышел.
Вернувшись в кабинет начальника строительства, он постоял у окна, потом положил папку в нижний ящик стола и вышел на улицу.
От управления до центральной площади посёлка протянулась короткая бетонная, не гравийная, как все остальные, дорога. Построили её летом бойцы студенческого строительного отряда. Что было под гравием остальных дорог, Кузьмин не знал. Но хорошо помнил, сколько кубов камня ушло в болото под этим бетоном.
Идти по ней было приятно, но уже сейчас из ровной и гладкой ленты она превратилась в волнистую, пошла трещинами, не в силах противостоять вечной мерзлоте. И всё-таки ей радовались, этой короткой главной магистрали. По ней гуляли по вечерам парочки, молодые мамы вывозили коляски.