Коротко пропел звонок.
Солонецкий неторопливо положил письмо, пошёл открывать.
Ольга Павловна стояла спиной к двери, облокотившись на перильца.
– Входи, – пригласил он.
Не оборачиваясь, она покачала головой, и Солонецкий поспешно накинул шубу, сунул ноги в унты и вышел на улицу.
Он догнал Ольгу Павловну, молча пошёл рядом.
На улице было пустынно, лёгкий ветерок гнал позёмку, холодным светом всё сильнее, к морозу, наливались звезды. На горизонте слабо полыхало синеватыми лентами северное сияние.
– Я первый раз вижу северное сияние, – сказала Ольга Павловна.
– Это разве сияние? Обожди, через месяц настоящее увидишь, – бодро отозвался он.
– Я не могу так планировать, – усмехнувшись, произнесла она. – Я не администратор, Солонецкий, я – художник.
– Прости, а я и забыл.
Он обиделся.
– Между администратором и художником вся разница только в том, что первый планирует на годы и месяцы, а второй – на дни и часы, – помолчав, отпарировал он.
Ольга Павловна остановилась.
– Солонецкий, я тебе не нужна сегодня?
– Нужна, – признался он. – Очень нужна, Оля.
И стал рассказывать о письме жены, словно ещё тогда, когда звонил, именно это и хотел сказать, именно ради этого и звал её. Он говорил и всё более понимал свою жестокость. Ольга Павловна ускоряла и ускоряла шаг, она почти бежала, словно от ударов, пряча голову в пушистый воротник. Он опомнился, остановил её, прижал к себе, коснулся губами её холодных губ и не отпускал, пока она не перестала его отталкивать.
– Прости, – тихо сказал он. – Прости, пожалуйста, Оля. Прости. Ты – единственный человек, с кем я могу быть откровенным до конца… Мне нужно слетать, – вдруг сказал он. – Я слетаю, и всё станет ясно, понимаешь…
– Солонецкий, я тоже люблю тебя.
– Ты поймёшь, я знаю… Вот здесь, – он приложил к груди её руку. – Здесь ещё не всё принадлежит мне одному.
– Я не хочу быть больше гордой. – Ольга Павловна уткнулась ему в плечо. – Это стыдно, наверное, да?.. Я всегда ставила независимость выше всего, но сейчас я не хочу быть гордой, хочу быть рядом с тобой. Она, если любит, прилетела бы, как я…
– Так просто бывает только в юности, – Солонецкий печально улыбнулся. – Вся жизнь впереди, а разлука страшна. Потом жизни остаётся чуть-чуть, но на обиды больше времени уходит. В юности он и она как два облачка: дунь ветерок – и могут разлететься, а с годами – как две горы…
– Красиво, – сквозь слёзы улыбнулась Ольга Павловна. – Не провожай меня дальше, Солонецкий, не надо. Я не уеду, я подожду вас. Можно?
– Оля…
Солонецкий коснулся ладонью её лица и долго стоял, боясь опустить руку.
…Утром по дороге в управление он заскочил к Туровым. Полина Львовна нисколько не удивилась раннему визиту, поставила перед ним тарелку с горячими, только со сковороды блинами, пожаловалась на мужа, убежавшего ни свет ни заря, заставила всё съесть, выпить кофе, ни о чём не спрашивая, и, когда Солонецкий одевался, вынесла перевязанную тяжёлую сумку.
– Только не бросай, – сказала она. – Там стекло есть.
Солонецкий, кряхтя, поднял сумку.
– Не повезу.
– Только попробуй.
– Ладно, Расторгуева пришлю.
– Не пришлёшь, позвоню Пискунову и так его напугаю, что он ни один борт не примет, – пригрозила Полина Львовна.
– Пришлю, пришлю.
В управлении первым делом разобрал бумаги, подписал что необходимо, написал приказ, что во время его отсутствия обязанности начальника строительства исполняет Кузьмин, и вызвал главного инженера к себе в кабинет.
– Срочно вылетаю, – сказал он. – Недели на две. В главк я зайду сам, но на всякий случай позвоните, что по семейным обстоятельствам. И ещё… – Он пристально посмотрел на Кузьмина, перешёл на ты. – В твоих руках, Геннадий Макарович, строительство. На целых две недели ты хозяин. Если веришь в себя, в свои силы, пробуй. Получится – будем работать, а нет… – Он развёл руками.
Кузьмин посмотрел на начальника строительства, и в его глазах Солонецкий прочёл много неприятного для себя. Но объяснять ничего не стал, показал, что разговор окончен…
…В последнюю минуту вспомнил и чуть не с полдороги вернулся за посылкой Полины Львовны и только в самолёте, поглядывая на белые просторы внизу, запоздало подумал, что этот самовольный отпуск может многое изменить в его жизни…
Глава 12
После северных морозов, полярной ночи и тишины Солонецкий, вдохнув тёплый воздух материка и окунувшись в городской шум, неожиданно почувствовал, как тело его наполнилось пьянящей молодостью. Многолюдье, зелёные огоньки такси, музыка, волнами наплывающая сквозь стеклянные стены ресторана «Аэрофлот», – всё это, казалось, было забыто, но сейчас он чувствовал: с толчками сердца убегали назад годы.
Это был город его юности.
Он пошёл пешком, перекидывая сумку из руки в руку, узнавая и не узнавая улицы, выученные назубок памятью, и шёл так долго, пока не устал, и только тогда остановил такси.
– Домой, – бросил по привычке и, поймав удивлённый взгляд шофёра, поправился: – В центр, по улице Маркса. Скажу, где остановить.
Мимо мелькали огни витрин, шуршали машины, перемигивались фонари – всё это возбуждало его.
…По лестнице он поднялся быстро. Даже не заметил, как проскочил десять пролётов. Поднёс было руку к кнопке звонка, но, помедлив, опустил. В правом кармане шубы, нагретый ладонью, лежал ключ. Солонецкий достал его, вставил в замочную скважину.
Замок мягко щёлкнул.
Однако что-то остановило его, и после паузы, заполненной гулкой тишиной подъезда и потрескиванием батарей отопления, Солонецкий вновь повернул ключ, положил его в карман и надавил кнопку звонка.
Открыла Ирина.
Замерла с так и не заданным вопросом на губах, растерянно произнесла:
– Проходи.
В полутёмном коридорчике он снял унты, поставил сумку, разделся. Этот вариант встречи он тоже предполагал, но когда увидел Ирину – красивую и непривычно чужую, захотелось, чтобы она встретила его так, как встречала после командировок, с радостным восклицанием, заботливыми вопросами о здоровье…
Огляделся, прошёл в комнату.
За столом сидел Ладов. Он, улыбаясь, поднялся, шагнул навстречу.
– Бог гидростроения… Надумал всё-таки прилететь…
Получилось неловко, это Ладов увидел по лицу Солонецкого, но продолжал стоять с распростёртыми объятиями.
Солонецкий молча обошёл его, сел в кресло, по-хозяйски вытянул ноги в белых шерстяных носках.
– Не помешал? – спросил, окидывая взглядом стол, на котором среди тарелок возвышалась начатая бутылка коньяка.
Ирина опустилась напротив, не сводя с Солонецкого глаз.
Паузу прервал Ладов.
– Знаешь, какой скандал Нина устроила, когда я привёз галстуки обратно? – весело начал он. – Ты уж не подведи, я на тебя сослался, мол, отказался, не носит…
Ладов предлагал забыть обо всём, что произошло между ними.
– Коньяк армянский где достаёшь? – спросил Солонецкий, наливая в рюмку. – По знакомству, не иначе. Не боишься?
– Боюсь?.. Чего?.. А, ну да… Это он мне не может простить анонимку, – повернулся Ладов к Ирине, – словно я её сам написал.
– А я слышал, ты заболел.
– Вчера только эскулапы выпустили, вот зашёл о тебе рассказать.
– Как ты живёшь? – негромко спросила Ирина.
– А вот он всё и расскажет…
– Я же тебя спрашиваю.
Солонецкий взглянул на часы.
– Боюсь не успею, самолёт скоро.
– Какой самолёт? – В её голосе он услышал недоумение.
– Я проездом. В командировку.
– В командировку? – удивился Ладов. – А я и не слышал.
– Не успел. Ничего, скажут…
– Далеко?
Солонецкий не ответил, отпил коньяка.
– Татьяна где?
– На даче у подружки, – торопливо ответила Ирина. – День рождения отмечают.
Солонецкий поднялся.
Прошёл по комнате, разглядывая расставленные портреты его взрослой дочери. Сердце уже не металось в груди, а неслышно, хотя и болезненно, исполняло свою работу. И даже мысль о том, что Ирина, скорее всего, не ждала его и, может быть, даже стала любовницей Ладова, не сводила с ума, как это было только что. Он почему-то был уверен, что в этом доме он всегда будет хозяином, как до конца своей жизни он будет иметь полное право являться сюда в любой час к своей дочери. Даже если этого не захочет Ирина.
– Далеко дача? – спросил он.
– На электричке больше часа. – Ирина не спускала с него глаз.
Ладов неприкаянно листал книгу.
И то, что он не уходил, укрепило подозрения Солонецкого.
– Да-а… Печальная история, – невпопад произнёс он, рассеянно оглядывая комнату. – Нежданная встреча, тяжёлое свидание…
– Может, завтра улетишь? – Ирина поймала его взгляд.
– Мне пора, – поднялся Ладов. – Нина уже волнуется, загостился я…
– Погоди, – остановил его Солонецкий. – Я всё-таки думаю, что ты не такая дрянь, чтобы спать с моей женой и пить со мной коньяк… Молчи. Может, я не прав, но уж говорю то, что думаю. Я мог бы остаться. – Он бросил взгляд на Ирину. – Мог бы, но тогда это был бы не я… – Он понимал, что эти слова обидны для Ирины, что она не простит их ему, но он говорил, и спадала тяжесть с сердца – свою боль он перекладывал на неё. – Скрывать не стану, – поймал он взгляд жены, – летел я к тебе и к дочери. Знаешь, о чём мечтал? Чтобы дверь открыла и обняла… Остаться могу, но мучиться буду, потому что не верю… Ладов знает, наверное, прав я или нет.
Одеваясь, он старался не смотреть на Ирину.
Ладов вышел в прихожую, стал тоже одеваться, что-то наговаривая тихим голосом, словно врач, успокаивающий больного.
Ирина молча смотрела на Солонецкого.
Потом, когда он уже поднял руку, прощаясь, она сказала устало и так уверенно, что Солонецкому стало страшно за всё, что он сейчас наговорил и что делает.
– В следующий раз, Юра, открывай дверь своим ключом.
Он не нашёлся, что сказать в ответ, и торопливо сбежал по лестнице.
– Подожди! – догнал его Ладов. – Морду тебе набить надо, самодур. Погоди, говорю!