– Спасибо, Илья Герасимович, у меня сейчас не гостевое настроение.
– Ну, как знаете.
Костюков помолчал, пытаясь догадаться, как воспринимает его визит Кузьмин. Он не хотел рисковать.
– Ничего, если я закурю? – достал он сигарету.
– Курите.
Костюков собирался с мыслями.
Вступаться за Сорокина – глупо, прикидывал он. Сейчас нужно думать о себе. Солонецкий ему не помощник, в этом он уже убедился, и этот мальчишка тоже ничем пока не поможет. Но если дело выгорит – не сносить Солонецкому головы. Не сносить, твёрдо решил он. И тогда мальчишка вполне может стать начальником строительства. Он молод, у него хорошее серое вещество, и он далеко пойдёт.
– Вы не находите, что ваши – я совершенно искренне говорю – очень грамотные начинания столкнутся с сопротивлением по причинам, не зависящим от нас с вами? – спросил он.
– О чём вы? – буркнул Кузьмин, и Костюков понял, что тот не хочет говорить на эту тему.
– Да, действительно, вы и так устали, – поспешно перевёл он разговор. – Гулял по улице, я, знаете, метель люблю, ветер… Смотрю, светится окно, вот и заглянул… Солонецкий так поздно не задерживается, он считает, что нужно всё успевать делать в рабочее время. Правда, это не соответствует истине. Он многое не успевает делать. Ни в рабочее время, ни после… Не удивляйтесь, что я всё о нём и о нём, вам же нужно отдохнуть, вот я и говорю, что на ум придёт… Женщин он любит… Но это мелочи, конечно, мы все их любим… – Костюков улыбнулся. – Главное, выдохся старик. Да тут ещё этот сыр-бор…
Чем дольше он говорил, тем мрачнее становился Кузьмин.
Костюков чётко уловил перемену настроения, оборвал фразу, так и не закончив, поднялся:
– Не буду больше отвлекать. Мне пора.
И не одеваясь, держа шубу в руках, вышел.
Костюков, несомненно, прав в одном, подумал Кузьмин. Он прав в том, что возраст надо учитывать. И хотя начальник строительства прежде не казался ему стариком, он подумал, что, может быть, именно консервативность, инертность возраста мешают Солонецкому понять его.
Оделся, вышел на улицу.
Ветер с размаху швырнул в лицо снег. Он переждал порыв, отдышался, нахлобучил шапку, поднял воротник и, преодолевая упругую снежную стену, двинулся вперёд.
Качались уличные фонари, расплывчатыми тусклыми пятнами виднелись окна домов. Он шёл и думал о Божко. Вроде неплохо тот начал, энергично, но не бывает же так, чтобы всё хорошо. Вот и вчера два бульдозера, чистившие дороги, вышли из строя, через полчаса их замело и движение прервалось. Прибежал Гриневский, проклиная связистов, механизаторов, пургу, всех скопом, и Кузьмин поддался его настроению, выговорил Божко.
Сегодня он узнал, что тот всю ночь сам помогал ремонтникам. К утру дорогу расчистили, вытащили заметённые машины, а сразу после планёрки Божко на аэросанях выехал на ЛЭП… Не жёстко ли он поступил? Надо ведь было учесть, что тот только приступил к новым для него обязанностям… И тут же возразил себе: Божко молод, не надо ему давать привыкать к послаблениям, к ссылкам на объективные причины, непредвиденные и неучтённые обстоятельства.
В своё время Кузьмин был поражён неожиданным своим открытием: большинство руководителей, которых ему приходилось видеть, без стеснения ссылались на непредвиденные обстоятельства, тем самым признавая свою низкую квалификацию – ведь руководитель должен уметь предвидеть и устранять эти самые обстоятельства… Нет, он прав, пусть Божко сразу привыкает работать так, как того требует время…
Он вошёл в ресторан, сел за свой столик, отодвинул табличку «служебный» и стал постукивать по бокалу.
– Я жутко голоден, – сказал он подошедшей Валентине.
В ресторане было занято всего несколько столиков.
Его узнавали, издали кивали головой, отводили взгляды.
Он пересел на другой стул, спиной к залу. Теперь взгляд упирался в стену с неестественно синими пингвинами, прохаживающимися среди торчащих льдин – полотно самодеятельного художника.
За окном что-то ярко вспыхнуло, затрещало, и свет в зале погас.
– Ой! – раздался в темноте голос Валентины.
– Идите сюда, – позвал Кузьмин и, шагнув вперёд, упёрся в поднос. Он не видел Валентину, но слышал её дыхание, как ему казалось, испуганное и, забирая поднос, коснулся её горячих рук.
– Я принесу свечку, – сказала она.
Кузьмин поставил поднос на стол и вслед за возбуждённо переговаривающимися посетителями вышел на крыльцо.
В ближайшем доме окна светились.
– Коротнуло где-то, – раздался чей-то голос.
Потоптавшись, все опять вернулись в ресторан. Кузьмин прихватил снег с перил, попытался слепить снежок, но снег хрустел и рассыпался. Он несколько раз глубоко вдохнул холодный воздух и пошёл следом.
В зале уже горели свечи, гул голосов стал громче, выдавая возбуждение от происшествия и неожиданной экзотики. Звонче стучали бокалы.
Кузьмин подвинул тарелку, но есть так и не стал.
Подошла Валентина.
– Что-нибудь нужно? – спросила она.
– Знаете что, Валечка, – сказал он, – я очень хочу есть, но здесь мне неуютно, дома одному тоже. Я хотел бы пригласить вас в гости…
– Меня не отпустят, – растерянно произнесла она.
– Я попрошу. – Кузьмин встал.
– Нет-нет, не нужно. Я сама… Только я позже, хорошо?..
Дома он наскоро навёл порядок, сложил в стопку разбросанные по комнате книги, поставил чай. Он волновался, хотя не мог понять, почему. И зачем пригласил Валентину, тоже не знал, просто захотелось с кем-нибудь поделиться тем, что его волнует…
Раскрасневшаяся Валентина напомнила ему Снегурочку. И он сказал ей об этом.
– Вы любите метель? – спросил он, помогая снять пальто.
Она покачала головой, и Кузьмин искренне удивился.
– Как можно, это же сила, энергия… Вы где родились, Валя?
– Здесь, в Сибири, под Красноярском.
– А я в Смоленской области. Есть такая река там, Западная Двина, слышали?
– Нет.
– А Даугава?
– В Риге протекает, я была там.
– Так это и есть Западная Двина. В Латвии её Даугавой называют. У нас прекрасные зимы, Валечка, солнечные, снежные. И метели… За ночь такие сугробы наметает, ого-го…
– Больше чем здесь?
– Тогда больше были, – улыбнулся он и спохватился: – Заговорил вас, проходите.
Он чувствовал себя неловко, боялся, что Валентина по-своему истолкует этот вечер, его приглашение. Да, она ему нравилась, но не больше многих других женщин. Сейчас ему хотелось просто разрушить тишину и пустоту своего дома, и Валентина была единственным человеком, которому он мог бы высказать все свои мысли… Нет, была ещё жена… Но так далеко.
– Я сухарь, да, и вдруг такое… – неуверенно произнёс он.
Валентина подняла глаза, казалось, с укоризной посмотрела на него.
– Простите, я сегодня делаю глупости, это всё пурга…
– Пурга – это плохо.
– Почему?
– Почты нет, – сказала она. – Кто-то ждёт очень важных писем, а они будут неделями лежать и стареть.
Он прочёл в её глазах то, о чём она не сказала.
– Давайте не будем сегодня о почте. У меня была трудная неделя, и я хочу просто поболтать.
– В посёлке только и говорят о вас.
– И что же говорят?
– Разное.
– Мне интересно, – произнёс Кузьмин, не сумев скрыть раздражения. И повторил: – Мне очень интересно…
– Я пойду?
– Я не хотел вас обидеть, – он взял её за руку. – Но я терпеть не могу сплетен, а здесь все этим только и занимаются.
– Вы жестокий человек.
– Почему?
– Вы плохо думаете о людях.
– Вот как?.. Хотя вы, наверное, правы. – Кузьмин нервно прошёлся по комнате. – Я плохо думаю о некоторых из них, потому что прожил и видел больше… Только я прошу вас, не обижайтесь… Мы живём в этом мире ради дела, я уверен в этом. Ради большого или маленького, но дела. Остальное – приложение к делу. Но за свои тридцать с лишним лет мне не приходилось встречать человека, который понимал бы это так, как я. Вот и вы, я вижу, не согласны со мной. Не согласны, что по своей сути люди ленивы. Они ловчат, мечтают об одном: чтобы меньше делать и больше иметь. Вы скажете, что не все так думают? Может быть, но примитивных больше, чем хотелось бы. Нет, я не против материальной заинтересованности, пусть зарабатывают, пусть копят, но и пусть дело делают. Честно, на совесть…
Валентина взглянула на него. Она надеялась увидеть в его глазах интерес к ней, понимание, как он ей дорог, но он продолжал говорить, не замечая её взгляда.
– Вы любите жену? – вдруг перебила она.
Он растерянно замолчал.
– Зачем вы позвали меня?.. Вам нужно было поднять настроение, чтобы завтра вы смогли хорошо делать своё дело? Вам понадобилась влюблённая дурочка, которая готова пойти за вами куда угодно, ничего не требуя, ни на что не претендуя? Которая даже не смогла уехать от вас. А что у этой дурочки есть сердце, что она живая, об этом вы не подумали?.. Пустите! – почти плача, крикнула она.
– Я не держу, – растерялся Кузьмин.
– Пустите! – повторила Валентина и, закрывая лицо ладонями, быстро пошла к двери.
– Вы не так меня поняли, – бормотал он. – Я не думал об этом, я…
Валентина подхватила пальто и, не одеваясь, выбежала на улицу.
Кузьмин потёр виски.
Голова раскалывалась.
Вышел на крыльцо, не зная, что он должен делать.
Постоял, вглядываясь в снежную круговерть, пока не почувствовал, что промёрз, и вернулся в дом.
Глава 15
Больше всех проклинал пургу Сорокин. Каждый день промедления играл против него, мучая сомнениями в правильности того, что он сделал.
Сразу после приказа об отстранении от должности он встретился с Костюковым. Разговор его огорчил. Костюков юлил, советовал не торопиться, не рубить сгоряча все концы. Сорокин понял, что тот заботится о собственной шкуре и надеяться на помощь не стоит. Он знал, что у Костюкова наверху есть поддержка, и если Солонецкий не устоит, начальником строительства может стать именно он. У Сорокина такой всемогущей руки не было. Всё, чего он добился в жизни, было собственной заслугой. Правда, если быть искренним до конца, то немалую роль в этом сыграло его умение хорошо организовывать охоту или рыбалку для наезжавшего начальства. Солонецкий тоже не отказывался от его услуг, но и после вечеров, проведённых вместе у костра, не делал на работе никаких скидок. Обманчивая, на первый взгляд, податливость начальника строительства оказалась на самом деле умением делить отношения на чисто человеческие и служебные. На главного инженера Сорокин никогда ставки не делал, не верил он в Кузьмина и сейчас. И всё же к концу недели он пожалел, что не сдал как положено управление Божко и тихо-мирно не дождался Солонецкого, показывая тем самым своё послушание и своё понимание неразумности произошедшего. Но сделанного не воротишь, оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что Кузьмин наделает глупостей.