– Отойди-ка, Юрий Иваныч, – отодвинул его Аввакум. – Снегу намело, скоро трубу забьёт, так что ждать нельзя. На следующее лето повыше подниму.
– Ты же летом уезжаешь?
– Кто-нибудь другой жить будет.
– Ну-ну…
Солонецкий постоял, сминая снег в кулаке, но тот рассыпался холодящей мукой, и он отряхнул его на печь, сердито зафыркавшую. Забрался на полати, стал наблюдать за Аввакумом.
– Ты ничего мужик, – немного погодя, сказал он. – О тебе какая-нибудь ядрёная девка сохнет, а ты здесь… Так и просидишь всю жизнь.
– А жизнь – это не только девки.
– Так ведь у тебя и другого ничего нет.
Аввакум не ответил.
Стал на горку снега, выросшую у порога, пробил отверстие. Полез в него, но ничего не получилось и он стал расширять наметившийся лаз.
Вместе с тусклым дневным светом в избушку белым облаком потянул свежий воздух. Теперь Аввакум отрубал куски снега и выталкивал их наружу. Скоро снежный коридор стал шире, он всё глубже и глубже уходил в него, пока не исчез совсем. Солонецкий услышал его шаги над самой головой.
Ветер швырял снег, доставая до полатей, печка уже не шипела, её стенки остыли, но ему не хотелось вставать, и он только накинул шубу.
– Сухостоина тут недалеко, – сказал, появляясь в проёме, Аввакум. – Надо будет завтра свалить.
– Свалим, – согласился Солонецкий. – А ты тоже боишься смерти…
– Может быть. – Аввакум подкинул в печку поленьев. – Дров-то я заготовил, да снегом всё завалило.
– Живы будем, я тебе бочку солярки дам и котёл, – пообещал Солонецкий. – Вертолётчики забросят.
Аввакум присел на полати, пожевал лепёшку. И Солонецкий пожевал, хотя есть совсем не хотелось. Он подумал, что так же безвкусно и тихо отживает человек свои последние дни…
– Когда-то я боялся смерти, – после паузы заговорил Аввакум. – Так-то ничего, а вот в самолёт сяду – и мысли сразу прощальные. В реку зайду, махну два раза руками, только дно из-под ног уйдёт – я уже пугаюсь, хотя плаваю неплохо. А потом надоело бояться. Что же это, думаю, всю жизнь она меня пугать будет? Неужели не справлюсь со страхом, который ведь не извне – изнутри рождается. Во мне сидит. И боится он веры в бессмертие человеческое… Понимаешь, о чём я?
– Валяй… Нет, действительно, мне интересно. – Солонецкий сел удобнее. – Хотя я атеист, но верующих уважаю.
– Судьба – это языческое понятие, Бог – более конкретное, мыслящее. К тому же, судьба – бесчувственность, попробуй её умолить. Как начертано, так и будет. А Бога умолить можно. Судьба не оставляет надежды на изменение приговора, Бог же оставляет…
– Ну а так как ты культовые отправления не совершаешь, значит, твой Бог в тебе самом, – перебил Солонецкий. – Модное веяние…
– В истории всё повторяется. Меняется только обстановка, привычки и законы общежития, человек же и природа вечны. Вечен и тот стержень, на котором держится жизнь.
– А вот это уже материализм. – Солонецкий поднял указательный палец, поучительно добавил: – Чувствую, Маркса почитывал…
– Суетное деление. Материализм, идеализм… А истина закрыта. И мир понятнее не становится. Лишь суесловие…
– Материалист, материалист… – Солонецкий оживился. – По нутру ты материалист, только сам понять этого не можешь, упёрся во что-то – и тпру, приехали… Насчёт страха ты верно подметил, я тоже в самолёт сажусь – трясусь маленько, не на земле всё-таки, непривычно. Но только дальше повернул так, словно карты передёрнул. Бог-то мне зачем, если я сам могу со своим сознанием без потусторонней силы справиться? Эй, скажу себе, приятель, да ты никак испугался? Да ты посмотри, какая это машина, посмотри, какие спокойные люди вокруг тебя сидят, а пилоты – они ведь тоже смертные, а летают каждый день, и ничего…
– Можно и так, – усмехнулся в бороду Аввакум.
– И нужно. Честнее уж так, чем утешаться обманом.
– Обман ради счастья – не обман, а истина.
– И книгу об этом пишешь?
– И об этом тоже.
– Не нравится она мне. – Солонецкий помолчал. Азарт спора, который он ощутил вначале, погас, появилось желание переубедить Аввакума, потерявшегося в поисках истины. – Я не читал её, понятное дело, если её ещё нет, но ведь в ней, я так понял, ты агитируешь за Бога в себе… И за перерождение. Это сейчас модно стало – верить, что все мы не единожды плутаем по этому свету. Так?
– Не совсем. – Аввакум нисколько не обиделся на его слова. – Что касается Бога в себе, я действительно верю в духовное начало в человеке. А вот на реинкарнацию, то есть перерождение, пока не претендую. Однако расширяю понятие реальности…Ты родителей своих помнишь?.. Их нет в теперешней жизни, но в твоей памяти они живы, а значит, они живы по сути…
– Реинкарнация говоришь… Что-то не совсем я тебя понял. А как с прадедами быть, если я их вовсе не видел?
– Ты их не видел, но их помнили деды, дедов – родители, а значит, и ты их тоже помнишь, только не конкретно – сознанием, а воплощёнными в образы дедов и прадедов… И наша душа – такой же реальный мир, но мы ещё не поняли этот мир, не отточили чувств, чтобы постичь его.
– Да-а… – протянул Солонецкий. – Однако опасная у тебя философия. Этак все не вперёд, в будущее, а назад смотреть станут. По твоей философии жить бы нам да жить ещё в каменном веке.
– Я не отрицаю прогресс.
– Ладно, я, может, твою философию не до конца понял, не люблю абстракций, но ведь жить-то ты по ней должен. А если по ней ты сейчас здесь, значит, сбежал ты от мира. Выходит – не нужна она людям.
– Общество должно созреть для восприятия новой идеи.
– Но если ты уверен, что прав, не прячься, доказывай!
– Я не одобряю борьбы между себе подобными.
– А без борьбы победы не бывает, без победы – счастья… В мире зла немало, так что есть с кем воевать. А ты и тебе подобные, выходит, дезертиры…
Аввакум вздохнул:
– Мы не поймём друг друга.
– Ещё бы! – с иронией произнёс Солонецкий. – Потому что я презираю людей, живущих для себя. Я ненавижу равнодушных, разносчиков зла. А ты вот не одобряешь борьбы… Значит, ты и похожие на тебя, сверхдобрые, злу не сопротивляетесь…
– Зло и так уничтожит самоё себя.
– Да ты сам до этого вымрешь в своём добровольном изгнании. Или одичаешь… Нет, мой бог – общество. И я хочу, чтобы оно соответствовало идеалу. Хочу сотворить этого бога справедливым и знаю, что моя борьба во имя будущего нужна всем. Да, люди непохожи друг на друга, но ведь есть общее, что объединяет всех. Общее стремление выжить и обрести счастье. И в нашем обществе, смотри, сколько развелось и дряни, и негодяев, и паразитов, но хороших людей больше, гораздо больше. А вот такие как ты – какая от вас польза?
Аввакум пожал плечами:
– Не нам с тобой судить.
– Ну да, конечно… Мы бьёмся, кладём животы, – после паузы продолжил Солонецкий. – Мы отдаём свои жизни и за тебя тоже, и за твоих родных… Легче всего отсидеться вот здесь, спрятаться от всех проблем. Тут даже мировую войну пересидеть можно. Какой же к черту гуманизм в твоей философии, какая польза человеку?
– Гуманизм – это моё отношение к тебе. А вот твоё усреднение интересов, твоё обоществление общества – антигуманно.
– Общество антигуманно? – искренне удивился Солонецкий. – Я вот возьму, пристрелю тебя, а меня расстреляют. Даже не учтут мою нужость обществу и твою ненужность ему.
– Любое общество по отношению к человеку антигуманно, – повторил Аввакум. – Сегодня это особенно видно. Ракеты направлены не друг на друга, а на мирные города. Двести лет назад на поле боя выходили только воины. Остальные жили, растили хлеб, рожали детей, а воевали правители и воины. Так кто же держит мир на грани катастрофы, человек или общество? Ведь каждый человек выше всего ценит собственную жизнь…
Солонецкий пристально посмотрел на Аввакума.
Ещё несколько минут назад ему казалось, что он знает этого человека – оригинала, чудика, которыми земля всегда была полна и которые, наверное, для чего-то всё-таки нужны, для какого-то баланса, что ли… Этакий безобидный современный блаженный… Но сейчас в словах Аввакума была незнакомая и неприятная ему твёрдость.
– Быть недовольным – удобная позиция, – сказал Солонецкий. – Неопасная. Сидишь этак на неприступном утёсе и плюёшь на проезжающих мимо. Только ведь порой и хлеб у тех же проезжающих просить приходится…
– Я не плюю, – возразил Аввакум. – И ты это знаешь, Юрий Иванович. Мы не на диспуте и полемические приёмы неуместны. Ты спросил – я ответил. Я ведь не навязываю тебе свои убеждения. Зачем же ты делаешь это?
– Потому что мне жалко тебя.
– А мне тебя.
– Я вызываю жалость? – поразился Солонецкий.
– Твоя позиция.
– Твоя тем более. Но всё-таки чего же ты хочешь?
Аввакум поднял на Солонецкого глаза. В них действительно была жалость.
– Я уже сказал: постичь истину… Мы думаем, что, родившись, действительно рождаемся, а со смертью – перестаём существовать. Но жизнь бесконечна. Существование конкретного человека – только крохотный отрезок вечности. И понимание этого – первый шаг к истине. Да, каждый человек мечтает о счастье. Но что это – счастье? Ты вот проповедуешь некий всеобщий фетиш – счастье для всех. А это абсурд. Счастье общее невозможно, как невозможно существование индивидуума с тысячью голов. Счастье может дать только вера. Но во что верить? В загробную жизнь? В рай на земле? Это самый сложный вопрос, и ответить на него – значит постичь истину. Да, живя в обществе, каждый человек вынужден подчиняться его порядкам и законам. Не приемля одно, он должен согласиться с другим или третьим. А значит, всё равно подчиниться или проявить насилие. Насилие над другими – зло, поэтому, как выход, остаётся только насилие над собой… Но это не ведёт к постижению истины… Укротить в себе раздирающие душу страсти, достичь тем самым чистоты – вот путь, который приведёт к естественным отношениям с миром, природой, людьми. Когда большинство поймёт это, общество само придёт к гармонии, избавившись по пути от зла и насилия…