– И как скоро наступит эта пора всеобщего благоденствия? После третьей мировой войны?
– Может быть, и тогда. Когда насилие предстанет перед миром во всём своём уничтожающем величии…
– Получается, что тебе нужно насилие, ты его ждёшь?
– Нет.
– Но как же твоя теория, она ведь нуждается в этом?
– Она подчиняется естественным законам развития. Моё желание не отождествляется с этими законами.
– И всё же, если тебя выпустить на амвон, ты начнёшь читать свои проповеди, призывая к смирению и ожиданию катастрофы?
– Я не собираюсь читать проповеди.
– Но ты бы хотел, чтобы у тебя были единомышленники?
– Нет.
– Нет?
– Постижение – вот главное в моей философии. Но не действие.
– Ах да, я выпустил это из виду… Но это в конечном счете неважно, будешь ли ты призывать или будешь ожидать, что твою истину поймут другие. И в ней больше насилия, чем в моей, ибо она гуманна только по отношению к тебе самому. А я вот – за борьбу, за активную перестройку этого мира и в итоге тоже за гармонию общества. Но я не отрицаю насилия, хотя не хочу ни одной смерти. Я тоже верю в вечную жизнь, потому что знаю: мои дети, внуки, правнуки будут жить после меня. И я не хочу, понимаешь, не хочу, чтобы они погибли в угоду какому бы то ни было закону. Я человек, и я вправе сделать свою жизнь лучше. Ты говоришь – не может быть всеобщего счастья, а я говорю – может. Ты говоришь – нельзя предотвратить катастрофу, я говорю – можно. Можно. Потому что мир, человечество – это миллиарды таких же, как я, человеков, с такими же болячками, проблемами, чувствами, заботами. И всегда было, есть и будет нечто общее, что связывает нас всех, объединяет. О чём мы можем договориться без слов. Это жизнь, мир, хлеб.
– Я не спорю с тобой.
– Почему?
– Я не отношусь к числу тех миллиардов, которые так похожи на тебя…
Аввакум встал с полатей и стал подбрасывать в печку дрова. Всполохи метались по его лицу, и Солонецкому показалось, что он беззвучно смеётся. Ему расхотелось спорить. Видеть Аввакума было неприятно, и он, накинув шубу, выбрался на улицу.
Ветер успел уже замести следы Аввакума. Он всё так же крутил снежную карусель. И всё было незнакомо вокруг. Солонецкому даже показалось, что и его, и Аввакума, и избушку перенесло неведомо куда. И Аввакум пришёл именно из этого незнакомого ему мира.
Ему стало не по себе от этой мысли. Он вернулся в избушку, уставился на печь, сваренную из кусков листового железа, на полати, сколоченные из смолистых досок, на покосившийся остаток свечи и долго-долго смотрел пока не возвратился в мыслях к реальности бытия.
– Хорошо бы сейчас очутиться в посёлке, в котловане, среди мужиков… – вырвалось у него.
Аввакум, взглянул на него, достал флягу.
– Выпей.
И Солонецкий послушно выпил, ощущая реальную до ожога силу спирта.
Аввакум спрятал фляжку.
– А теперь тебе надо поспать.
Солонецкий забрался на полати, укрылся шубой, пахнущей овчиной и дымом, закрыл глаза. Сон наваливался тяжёлый и в то же время какой-то асслабляющий. Уже в полузабытьи он почувствовал прикосновение холодной руки к своему лбу, и от этого осторожного прикосновения, словно получив разрешение забыться, заснул.
Глава 17
Проснулся Солонецкий от боли в груди. Болело сердце, как оно болело и прежде, и эта знакомая боль приносила вместе с собой страх. И этот парализующий страх тоже был ему знаком, он даже научился с ним справляться, убегая от него к людям. Но сейчас, слушая завывание ветра и вглядываясь в черноту ночи, он отступал перед двойным натиском боли и страха. Пошевелил онемевшими руками и легонько стал вытаскивать их из-под шубы наверх.
Заворочался рядом Аввакум, приподнялся. на локте, склонился над ним, чуть не касаясь бородой лица, спросил:
– Не спишь?
– В кармане, – прошептал Солонецкий.
Аввакум понял, достал нитроглицерин, выкатил на ладонь таблетку, поднёс к губам Солонецкого, и тот слизнул её, ощущая шершавость ладони Аввакума. Нитроглицерин таял, боль становилась всё глуше, отчего Солонецкому хотелось улыбнуться и сказать об этом Аввакуму. Но он не спешил, боясь ослабеть от слов.
Аввакум встал, подбросил на рдеющие угли сухих щепок. В печи затрещало, вспыхнуло пламя, и в избушке стало светлее.
– Вот так, брат. Предупреждает меня мой бог, – тихо произнёс Солонецкий.
– Ничего, попей – и всё пройдёт.
Аввакум протянул кружку.
Солонецкий отпил пару глотков.
– Что это?
– Травка разная… Поможет, не сомневайся.
– Я и не знал, что ты ещё и знахарством занимаешься. – Солонецкий хотел сказать это повеселее, но получилось жалобно. Поспешно добавил: – Дело стоящее…
– Жизнь заставила. Всё время один, и болеть тоже приходится.
– Я думал, ты железный…
Аввакум не ответил, приоткрыл дверцу. Оттуда вырвался жар, заметался всполохами по стенам.
– Полегчало?
– Ничего, пронесёт. Я сам себе нагадал, когда срок выйдет, а сегодня время ещё не пришло.
– Ты ещё молодой, – сказал Аввакум. – Лет двадцать Бог тебе ещё отпустит.
– Бог не знаю как, а я лично думаю дотянуть.
– Ну вот, – Аввакум погладил бороду. – Значит, посветлеет, пойдём на охоту. Добудем пару куропаток для хорошего супа.
– Метёт…
– Теперь можно, стихает. Ещё пару дней – и дома будешь.
Солонецкий помолчал.
– Я тебе рацию пришлю, – после паузы сказал он. – Рацию и котёл. Мало ли, все мы не вечны, случится что, дашь SOS… Как это, по твоей теории? Человек должен добро делать и не ставить себе это в заслугу.
На печке забулькал котелок. Аввакум бросил в него чая, трав, разлил по кружкам.
Пили молча.
Солонецкий – сидя на полатях. Аввакум – пристроившись на чурбачке у его ног.
Пили, шумно отхлебывая и думая друг о друге.
Былой злости на Аввакума у Солонецкого уже не осталось. И их спор, и идейные разногласия, казались ему сейчас глупыми и мелкими по сравнению вот с этим молчаливым чаепитием.
После чая Аввакум стал собирать рюкзак, проверил ружья.
Неторопливо, всё ещё прислушиваясь к сердцу, Солонецкий начал надевать штаны, унты, шубу. Наконец вышел из зимовья.
Ветер действительно утих, поубавил злость.
Аввакум стал на лыжи.
Осторожничая, но уже чувствуя, как вместе с холодным воздухом возвращается сила и уверенность, надел лыжи Солонецкий.
– Не заблудимся? – спросил зачем-то он.
– А мы недалеко. У них тут рядом хоронка. Только гляди внимательнее.
Аввакум заскользил вниз по склону к кустарнику на дне распадка. Солонецкий пошёл следом, не глядя по сторонам, ему казалось, что не ради куропаток вытащил его Аввакум, никаких куропаток они, конечно, не увидят, те сидят себе под снегом, ожидая, когда кончится пурга.
Но Аввакум вдруг остановился, вскинул ружьё, выстрелил.
Солонецкий увидел, как над кустарником поднялись белые птицы. Он обошёл Аввакума, мельком заметил подстреленную куропатку, побежал к месту, где исчезла стая. Последние шаги сделал осторожно, вглядываясь в сугробы, наконец разглядел комочек с чёрными бусинками глаз, рядом второй и не дыша поймал на мушку один, нажал на курок, дёрнув стволом в сторону второго комочка, снова нажал. Быстро заскользил вперёд и, подбежав, обрадовался: обе куропатки остались лежать на снегу.
– Ловко, – похвалил подошедший Аввакум.
– Повезло…
– Ещё пройдём?
Солонецкий кивнул, приторачивая тёплые тушки к поясу.
Спустились ещё ниже, перешли речушку, промороженную до дна и заметённую снегом так, что нельзя было даже догадаться, где проходит русло, облазили противоположный склон, но больше удачи не было. Солонецкий остыл, растерял охотничий азарт, почувствовал усталость. Ему хотелось скорее вернуться в зимовье, выпить горячего чаю, поговорить о том, что его сейчас беспокоило.
Ему хотелось на стройку.
– Я думаю, на обед хватит, – крикнул он, останавливаясь.
Аввакум молча повернул к зимовью.
– Как ты моего главного инженера находишь? – спросил Солонецкий, когда тот поравнялся.
– Я его не знаю.
– Любопытный мужик, – не столько для Аввакума, сколько для себя произнёс Солонецкий. – Есть в нём стержень, а я люблю людей со стержнем… Я тебе так скажу, если без меня справится, подам в отставку.
– Не отпустят, – обронил на ходу Аввакум.
– Отпустят. Незаменимых людей, увы, нет. Ну, конечно, для порядка поговорят, поубеждают, на это у меня масса аргументов: и сердчишко не того, и пора на материк дочку воспитывать… – Солонецкий помолчал. – Одним словом, спросят, кого, мол, предлагаешь на своё место, и пойдут навстречу. Дадут где-нибудь управленьице, построю домик, огород заведу, буду овощи-фрукты выращивать… Не веришь? Напрасно. Я это искренне. Так до пенсии и дотяну.
– Мечтаешь… Для тебя жизнь – это стройка, и ты это знаешь.
Солонецкий подумал: наверное, он прав, уехать можно, но куда и зачем?.. Всё уже, одежка примерена. Одна, менять поздно, видно, в ней до конца, сколь суждено.
– Жаль, что тебе Кузьмин не нравится.
Солонецкий замолчал и молчал до самой избушки. Глядя на мерно покачивающуюся спину впереди себя, думал о том, что не время ему было уезжать со стройки. Поддавшись настроению, он сморозил глупость. Именно сейчас, когда вставал вопрос о консервации строительства, его отъезд походил на бегство. Он признался себе: ведь и эта мысль, что всё само собой перемелется в его отсутствие, тоже была, когда он решил спрятаться здесь, среди отрогов Путоран.
– Ты меньше об этом думай, – словно подслушав его мысли, сказал Аввакум, снимая лыжи. – Завтра-послезавтра распогодится, и вернёшься к привычному. И если не обидишься, прими, Иваныч, совет: не заталкивай людей в приготовленные матрицы, принимай их такими, какие они есть…
– Угу, – буркнул Солонецкий. – Может, ты и прав. Хорошо, если твой Бог поможет нам с погодой…
Глава 18
На планёрке Кузьмин отстранил Турова от работы.