– Да брось ты кокетничать. И ты такой же, только тебе стройка по плечу, а мне – управление. Всё, Юрий Иванович, обижайся не обижайся, а это наши с тобой потолки.
– Даже так… И в министрах меня не видишь?
– Не вижу.
– А Кузьмина?
– Кузьмина вижу. Фора у него большая.
– Это какая же фора, умнее, что ли?
– Может быть, умнее и ненамного, зато молод.
– За одного битого…
Туров вдруг расхохотался, и Солонецкий захохотал, поняв, как нелеп его обиженный тон.
– Договорились, – поднялся он.
– Договорились. На старое место, – поставил точку Туров.
– Ну и чёрт с тобой, – махнул рукой Солонецкий. – Иди.
…Кузьмин, скинув пиджак, что-то писал. Бумаги лежали по всему длинному столу и, отрываясь, он просматривал то одну, то другую и снова склонялся над листком. Солонецкий в раздумье постоял на пороге, но всё-таки решился оторвать его.
– Уже работаете, Геннадий Макарович?
– Готов мой кабинет?
– Можете принимать, – неловко пошутил Солонецкий.
– Хорошо… Юрий Иванович, там я взял отпуск за свой счёт на неделю. Вам хватит этого времени?
Знает, подумал Солонецкий. Знает, что не звонил, что никакого согласия на его возвращение не получал.
– Вполне.
Он нажал клавишу селектора.
– Вера Сергеевна, помогите Геннадию Макаровичу перенести все бумаги в его кабинет и соедините меня с главком…
Глава 25
Всё дольше задерживалось на горизонте солнце. И хотя до настоящей весны было ещё далеко, с каждым днём отступала зима. Временами обрушивалась метелями, словно желая спрятать посёлок под снегом, но приходили и редкие оттепели, когда навстречу обманчивому теплу доверчиво распахивались форточки, а шубы сменялись пальто и куртками. Правда, Солонецкий замечал всё это мимоходом.
Уже через неделю после возвращения Кузьмина он почувствовал его грамотную и крепкую руку. На планёрках начальники подразделений теперь отмалчивались, не зная, что возразить на конкретные замечания главного инженера, завертелись снабженцы, которые в последнее время – с молчаливого согласия Костюкова – целыми днями гоняли чаи, появилась творческая группа в самом управлении строительства и по вечерам в кабинете главного инженера шли ожесточённые споры. Даже спокойный и, казалось, отстранённый от всего кроме своих обязанностей Смирнов признался Солонецкому, что с главным инженером работать непросто – себя не щадит и никому пощады не даёт.
За новым назначением улетел в Москву Костюков. Улетел тихо, впрочем, так же, как за спиной Солонецкого устраивал это своё новое назначение на строительство дальневосточной электростанции. Когда пришёл запрос из министерства, начальник главка позвонил Солонецкому:
– Не возражаешь против перевода своего заместителя? – спросил он.
– Не возражаю, – коротко ответил Солонецкий.
– Спихнул и доволен, – констатировал начальник главка. – Ну и кого ты прочишь в замы?
Солонецкий помедлил, поняв этот дипломатичный вопрос Киреева, и ответил так, как должен был ответить:
– Пока не вижу.
– Добро, подумаем…
В пятницу в посёлке появился Аввакум.
В малице, шапке с длинными ушами-завязками, с широкими лыжами на плече, он подошёл к управлению строительства в окружении толпы галдящих мальчишек, когда Солонецкий собирался ехать в котлован. Блестя замёрзшими на бороде сосульками, широко улыбаясь, крепко пожал руку Солонецкому.
– Ну, чистый абориген, – почему-то чувствуя неловкость, хлопнул его по плечу Солонецкий. – Ни дать ни взять – герой Джека Лондона… Надолго?
– Мука кончилась.
– Ты вот что, – сказал Солонецкий. – Устраивай свои дела и вечерком ко мне. Только обязательно, я буду ждать.
Аввакум кивнул:
– Зайду.
…По дороге Солонецкий вспомнил зимовьё, пургу, отрезавшую их от мира, и, казалось, канувший в прошлое спор. Сейчас его тогдашний страх и согласие с некоторыми словами Аввакума казались нелепыми. Жизнь клокотала вокруг страстями, воздвигалась делами, определялась борьбой, и ему было жалко Аввакума, не понимающего этого.
– Как самочувствие? – неожиданно спросил Расторгуев.
– С чего ты вдруг?
– Да вот жена интересуется, говорит, весна – период опасный…
– Кому как, мне, наоборот, весна на пользу.
Расторгуев помолчал, но не осилил любопытства, спросил:
– Юрий Иванович, а чего вы с этим чудаком разговариваете?
– То есть как? – не понял Солонецкий.
– Ну, здоровкаетесь с ним, знаетесь… Он же трутень.
– Разве?.. Да нет вроде. Ведь сам себя кормит, человек интересный.
– Не, – покачал головой шофер. – Интересный – это не аргумент. У меня сосед от водки сгорел, тоже интересный был…
Солонецкий хмыкнул.
– У твоего соседа интерес был примитивный, на уровне обезьяны, а у Аввакума – на уровне бога.
– А-а… – протянул Расторгуев. – Верующий, значит. Тут уж, конечно, не исправишь. С детства надо было, в школе…
Он удовлетворил любопытство, сделал свои выводы, и Солонецкий не стал его разубеждать, тем более, впереди показалось здание управления основных сооружений.
В котловане Солонецкий пробыл до обеда.
Пообедал с Туровым в рабочей столовой. Поворчав для порядка на его несговорчивость, посетовал на ещё неизвестного, но уже явно не ахти зама, которого главк скоро пришлёт на место Костюкова. Прощаясь, сказал:
– Забирай вечером всех своих, вместе с внуками, и приходи сегодня в гости.
– Праздник какой? – спросил тот.
– Праздник. Людей хороших жду.
– Зайдём, – принял приглашение Туров. – Полина письмо получила…
– Что пишет? – помедлив, спросил Солонецкий, не называя имя жены.
– Спрашивает, как у тебя дела, здоров ли.
Солонецкий представил, как жена писала письмо – аккуратно выводя буквы, обдумывая каждое слово. Она всегда ругала его за непонятный почерк, в котором, как она считала, виноваты лень и неуважение к адресату. Она любила писать и получать письма, но им писали редко. Сразу после института связи с сокурсниками, друзьями и подругами как-то ещё поддерживались, но с каждым годом у него всё меньше и меньше оставалось времени на неважные, второстепенные, как ему казалось, дела, и скоро канули в безвестность многие из тех, кого когда-то он считал близкими ему людьми. Порой ему остро хотелось увидеть их, прикоснуться памятью к ушедшей молодости, но обступали дела…
После обеда Солонецкий осмотрел перемычку, заглянул на водомерный пост, поинтересовался, каким ожидается паводок.
Вернулся в управление строительства он удовлетворённый, заряженный радостью, что увидел много нового на всех участках. И теперь нелепым ему казалось противостояние, возникшее прежде у них с Кузьминым. Правда, другим вернулся и Кузьмин. Он, словно змея кожу, сбросил юношеский максимализм и за новое брался без прежней торопливости. Но если брался, то уверенно доводил до конца. И Солонецкий теперь неизменно поддерживал главного инженера.
Из кабинета позвонил Ольге Павловне, предупредил, что вечером будут гости.
– Не возражаешь, Оленька? Только ради бога, не затевай там ничего…
– А по какому поводу, если не секрет? – поинтересовалась она.
– Повод? Сегодня – вечер единомышленников.
– Вот как? Тогда действительно не стоит заботиться о пище физической…
– Ты недовольна мной?
– Не говори глупостей, Юра.
Пока Расторгуев ездил за продуктами, Солонецкий зашёл к Кузьмину. Тот обещал вечером прийти.
…Дома Солонецкий застал Аввакума.
– Гость пришёл, а хозяина всё нет и нет, – встретил его тот.
Солонецкий глянул на часы.
– По пути на телевышку заскочил, – стал оправдываться он, но Ольга Павловна перебила:
– Ничего, мы не скучали.
– Вот и правильно. – Солонецкий разделся, занёс на кухню продукты.
Пока Ольга Павловна хлопотала на кухне, они с Аввакумом сервировали стол, говоря о пустяках.
Первым пришёл Кузьмин.
Краснея, протянул Ольге Павловне, вышедшей его встречать, коробку конфет:
– Это вам.
– Мои любимые! – искренне удивилась она. – Как вы угадали?
– Наверное, случайно…
Она многозначительно посмотрела на Солонецкого:
– Спасибо.
Солонецкий ревниво поджал губы, удивленно произнёс:
– Ну-ну…
И тут же, боясь сказать что-либо невпопад, перевёл разговор:
– А теперь, Геннадий Макарович, я хочу вас познакомить с личностью легендарной. – Повернулся в сторону Аввакума. – Алексей Сергеевич Новиков, иначе – Аввакум. Тот самый отшельник из Путоран. А это…
– Я догадался, – Аввакум пожал протянутую руку Кузьмина.
– Вот и прекрасно…
Громко оббив на крыльце снег, вошёл Туров.
– А твои где? – спросил Солонецкий.
– Полина приболела, – пряча глаза, ответил тот.
– Приболела? – Солонецкий прищурился. – Ну что ж… Олюша, Оленька! Ты у нас сегодня главная, командуй!
Прошёл на кухню, обнял Ольгу Павловну за плечи, прошептал:
– Оля, я прошу…
Она поняла, улыбнулась, пытаясь справиться с настроением, сказала:
– Всё будет хорошо. – И громко добавила: – Три минуты – и всё будет готово…
Солонецкий вернулся в комнату. Гости вели неторопливую беседу, и он облегчённо вздохнул. Выходит, не такие уж они и разные люди, если нашли общую тему.
Потом вышел в прихожую.
Ольга Павловна стояла у телефонного аппарата и разглядывала себя в зеркале.
– Что с тобой, Олюша? – Солонецкий приобнял её за плечи, глядя на отражение.
– Тебе не кажется, что меня никто из твоих единомышленников не любит?..
– Наоборот, ты очень всем понравилась…
– Ты же понимаешь, о чём я…
– Это несерьёзно, Оля. Не выдумывай…
– Хорошо, не буду. – Она улыбнулась. – А теперь иди, мне нужно позвонить…
Солонецкий хотел спросить, кому, но Ольга Павловна, отвернувшись, уже набирала номер, и он вернулся в комнату.
Туров рассказывал анекдот о попугае, который подрёмывал на верхушке дерева и был разбужен зайцем.
– Заяц снизу спрашивает: «Ты что тут делаешь?» – «Ничего не делаю», – отвечает попугай. «Как так ничего?» – «А вот так, ничего и всё». Заяц почесал между ушей: «А мне можно ничего не делать?» – «Можно», – милостиво разрешает попугай. Залез заяц на дерево, сел пониже. Бежит лиса – тот же диалог, потом волк… А следом к дереву подходит охотник. Ну и, естественно, перестрелял зверей. Только попугай и остался. Глянул он этак презрительно вниз с самой верхотуры и говорит: «Эх вы, глупые, чтобы ничего не делать, надо высоко-о сидеть…»