– На что намекаешь? – сказал Солонецкий.
– Это мне за шахматами вчера соперник рассказал. Неделю как с материка приехал, вот и угостил свеженьким.
– Да уж, похоже, не такой и свеженький…
Кто-то позвонил в дверь. Солонецкий рванулся было в прихожую, но его опередила Ольга Павловна. Она махнула ему, и он вернулся к гостям. Из коридора донёсся голос Полины Львовны. Солонецкий взглянул на Турова, тот удивлённо пожал плечами. Через минуту женщины вошли в комнату.
– Здравствуйте, мужички, – поздоровалась Полина Львовна. – Грустите тут без нас, красавиц?
– Грустим без… – Солонецкий показал на стол. – А у вас похоже заговор, – взглянул на Ольгу Павловну.
– А как без этого, – сказала Полина Львовна. – Женщины без секретов не могут.
– Только вот за своими секретами нас забываете.
– Ну, это ты уж напрасно на нас. Сейчас мы вас накормим нашим блюдом, а не вашими полуфабрикатами, Юрий Иванович…
Ольга Павловна ушла на кухню и вернулась с большим блюдом жаркого.
– Ну, такой секрет нас устраивает. – довольно произнёс Солонецкий – А теперь за стол… – И наклонившись к уху Ольги Павловны, спросил: – Ты Полине звонила?
Та кивнула.
Солонецкий незаметно взял её руку в свою, благодарно сжал, и Ольга Павловна игриво подмигнула: цени, мол, Солонецкий, цени…
Полина Львовна незаметно перехватила у Ольги Павловны хозяйские полномочия и теперь уверенно руководила застольем.
Солонецкий хитро поглядывал на Кузьмина и Аввакума наконец выбрал паузу перед чаем, пригласил мужчин перекурить.
– Идите, идите, – поддержала Полина Львовна. – Дайте нам посплетничать.
Мужчины прошли в кабинет, когда-то бывший комнатой Татьяны.
– Алексей Сергеевич, как твой труд? – спросил, закуривая, Солонецкий.
– Тебе же он неинтересен, Юрий Иванович.
– Почему же?
– А разве не так?..
– А как охота?
– Неплохо.
– Если я правильно догадываюсь, труд – это сочинение? – вмешался в разговор Кузьмин. – О чём, если, конечно, не секрет?
– Сложно сказать. – Аввакум погладил бороду, раздумывая. – Надо читать… А в целом – о себе.
– Философский трактат, – сказал Солонецкий. – Может, когда и понадобится людям.
– Никто не знает, что и когда понадобится людям. И ты, Юрий Иванович, знаешь, что я этим не озабочен.
– Удовлетворение потребности самовыражения, – произнёс Туров. – Это сегодня модно.
– Мы все ищем возможность самовыразиться, – сказал Кузьмин. – Но не у всех это получается…
– Совершенно верно, – кивнул Аввакум и окинул Кузьмина оценивающим взглядом. – А я, признаться, думал, что нам с вами трудно будет найти общий язык. Судя по словам Юрия Ивановича, вы – человек дела, а я – нет. Вы – тактик, если позволите такое сравнение, я – стратег….
– То есть моё видение на несколько лет вперёд, ваше – на века, – нисколько не обидевшись, продолжил Кузьмин.
– Таков удел практиков.
– Ну да, конечно, – с улыбкой подтвердил Кузьмин.
– Общество само придёт к гармонии лишь тогда, когда большинство постигнет истину, – вспомнил Солонецкий слова Аввакума. – Не подвела меня память?
– Мне это знакомо, не только из книг. Когда-то я тоже уповал на глобальную эпидемию взаимопонимания и отрицал необходимость борьбы, – сказал Кузьмин. – А отрицать то, что лежит в основе любого движения, – заблуждение…
Солонецкий с интересом взглянул на него. Казалось, в этот вечер главный инженер решил его удивлять…
– В борьбе нет места человеческому «я». Есть только масса, общество – и нет человека, – возразил Аввакум.
– А как иначе? – удивился Кузьмин. – Не так уж часто мы любим ближнего своего… И потом, не всегда эта любовь идёт на пользу этому ближнему. От большой любви к каждому встречному легко растеряться, от желания помочь – разорваться, не в силах помочь всем сразу. Или так и застрять на перекрёстке, переводя слепых, помогая глухим, подсказывая растерявшимся, поднимая упавших… только в мыслях. Грош цена такой любви к ближнему. Мне кажется, вы избрали именно такой путь. Во всяком случае, судя по вашему образу жизни. Удрали в тундру, спрятались от проблем и теперь из своей норы благостно умиляетесь своей отстранённостью от жестокой жизни, своим человеколюбием…
Солонецкий взглянул на Турова, внимательно слушавшего этот диалог, незаметно кивнул в сторону разгорячённого спором главного инженера. Наклонился, негромко сказал:
– А ведь мы действительно его не знаем…
И Туров согласно кивнул.
– У нас разные методы, – спокойно возразил Аввакум. – И я не хотел бы говорить о серьёзных вещах походя. – Повернулся к Солонецкому: – Юрий Иванович, с вашего позволения, мы перенесём наш спор на некоторое время.
– Тайм-аут! – Солонецкий поднялся. – Пасуешь, Алексей Сергеевич?
– Нет. Товарищ обрисовал иждивенцев общества, но не меня. Я не стою на перекрёстке, я делаю то, что могу делать в этом мире. И не толпе служу, и не идее. Я помогаю тому, кому могу помочь. Для этого не обязательно переводить их через дорогу.
– В чём конкретно выражается ваша помощь? – спросил Кузьмин.
– Я помогаю сомнением, – серьёзно ответил Аввакум.
– Считаете, что это важно и нужно?
– Важно, что я не добавляю зла в этом мире.
– Не добавить – не значит уменьшить…
– Я уже потерял нить вашего спора, – вмешался Солонецкий. – А давайте вернёмся к нему лет этак через десять, а?.. Думаю, жизнь нас кое в чём рассудит.
– Я не возражаю, – усмехнулся Аввакум.
– Было бы любопытно, – сказал Кузьмин. – Но я люблю конкретность, давайте сразу определим год.
Дверь приоткрылась, заглянула Ольга Павловна.
– Юра, тут к тебе…
– И к вам, Ольга Павловна, к вам тоже, – раздался знакомый голос, и не веря, но уже догадываясь, Солонецкий вышел в прихожую.
Это был Ладов.
– Это вам, – протянул он Ольге Павловне три ярко-красных гвоздики.
– Вы – волшебник, – не сдержала она восторга. – Откуда же это чудо?
– О, Ольга Павловна, если мужчина захочет…
– Проходи, – сухо сказал Солонецкий.
– Спасибо.
Ладов, раздеваясь, рассказывал:
– Повезло. Сегодня утром из дома, а вечером уже здесь. Даже в гостиницу не устроился, сразу сюда… У вас гости?
И, словно не замечая натянутости, поздоровался с Туровым, сказал пару комплиментов Полине Львовне, крепко потряс руку Аввакуму и пожал Кузьмину.
– Как прежде, в том же составе, – многозначительно произнёс он. – Только вот утятины нет и Ильи Герасимовича, но зато хозяйки – красавицы…
Полина Львовна поставила новый прибор.
– Садись, Александр Иванович. – Солонецкий отодвинул стул.
– Благодарю.
Ладов вдруг задумался, словно что-то вспомнив, щёлкнул пальцами.
– Юра, на минутку. Тет-а-тет.
И прошёл на кухню.
– У твоих был, – негромко сказал он. – Ира ждёт тебя… Хотя уже знает, что ты не один.
– Ты с проверкой? – не скрывая неприязни, спросил Солонецкий.
– Нет, Юрий Иванович, работать.
– На место Костюкова?
– Совершенно верно. Приказ показать?
– Не надо. Пошли за стол.
Словно не замечая напряженности, Ладов стал рассказывать новости о перестройке, которая наконец-то докатилась и до них, о том, что теперь придётся работать по-новому, по-настоящему.
– Главное, избавиться от межведомственных барьеров, – говорил он. – Вот лозунг дня. И больше обращать внимания на человека, лучше использовать творческий потенциал… Геннадий Макарович, – он повернулся к Кузьмину. – Ваша докладная заставила меня на многое взглянуть другими глазами. Впору отказываться от своего учёного звания… Нет, я серьёзно. – Он обвёл взглядом всех присутствующих. – Стыдно признаться, но должен: не разобрался…
– Чего уж вспоминать, – буркнул Солонецкий. – Давай вперёд глядеть.
– Большое спасибо за ужин, – поднялся из-за стола Кузьмин. Повернулся к Аввакуму: – Спор наш, думаю, мы разрешим скоро, лет через пять… Мне пора.
– Мы тоже идём, – дёрнула Полина Львовна за рукав Турова.
Солонецкий пошёл их провожать.
Постоял на крыльце, ощущая, как с каждой минутой злее пробирает мороз, озябнув, вернулся в дом.
Ладов, жуя, что-то рассказывал Ольге Павловне и Аввакуму.
Солонецкий сел рядом с Ольгой Павловной, обнял её за плечи. Ладов поперхнулся. Откашлявшись, попытался пошутить:
– Кто-то пожалел.
И тут же, словно мстя за этот вызывающий жест Солонецкого, добавил:
– Да, Юра, дочь не звонила?.. В гости собиралась прилететь.
Ольга Павловна осторожно убрала руку Солонецкого.
– Алексей Сергеевич, не будем мешать встрече двух давних друзей, – сказала она. – Пойдёмте, я вам свои работы покажу.
Солонецкий с Ладовым остались вдвоём.
Несколько минут Солонецкий разглядывал нового зама, не скрывая своего недовольства.
– Думаешь, как тяжело нам вместе будет работать? – первым прервал молчание Ладов. – Да, после всего, что произошло, непросто… Ну так давай сразу расставим точки над i. Я начну… Первый вопрос, который ты хочешь задать, почему я напросился к тебе замом? Я подчёркиваю – сам напросился, и поверь, не кривлю душой… Потому что в главке у меня не будет ни времени, ни материала, чтобы написать докторскую. Второй вопрос: почему я выбрал стройку, которая на грани консервации? Потому что это опять же нужно для диссертации. И третий вопрос, который тебе не терпится задать. Почему я был за консервацию? Подчёркиваю, был… Я ошибался. Если коротко… Не веришь? Твоё право. И последний, надеюсь, вопрос. Как я собираюсь жить с тобой и Кузьминым? Не так ли?
Загадочно улыбаясь, он принёс из прихожей портфель, вытащил пухлую папку.
– Взгляни.
Солонецкий раскрыл папку. Не особо вникая в смысл, стал перелистывать, слыша, как Ольга Павловна в соседней комнате показывает Аввакуму картины, периодически вопрошая: «Нравится?» Аввакум скупо бросал в ответ: «Недурно» или: «Очень нравится». Но потом его внимание полностью приковали к себе выкладки Ладова. И чем больше он в них вникал, тем всё более склонялся, что с такими доводами консервации удастся избежать… Умён, подумал он о Ладове, но, закрыв папку, со скучающим видом крикнул: