для людей. Для себя, для Аввакума…
До обеда Кузьмин из лыж сбил некое подобие носилок.
Ладов собрал нехитрые пожитки Аввакума, из которых большую часть составляли тетради, книги и шкурки песцов. Готовить ничего не стали, перекусили консервами.
…Вертолёт прилетел после полудня. Радостные улыбки на лицах лётчиков пропали, как только они увидели носилки. Второй пилот выскочил из кабины, стал помогать, ничего не спрашивая.
По рации предупредили Снежный, неотложка уже ждала их на аэродроме. Молча и быстро санитары отнесли Аввакума в машину.
Солонецкий залез следом.
– Я с ним.
Машину кидало, присев на корточки, он всю дорогу придерживал бесчувственное тело Аввакума.
Когда того уже унесли в операционную, Солонецкий всё ещё не мог унять дрожь.
Он ходил по коридору и никак не мог избавиться от мысли, что виноват перед Аввакумом. Но не мог понять, в чём же эта неосознанная вина.
В окне замаячил Ладов.
Солонецкий вышел на улицу.
– Ну как? – спросил Кузьмин.
– Не говорят… А вы чего здесь? Работать надо, стройка без головы… – И, повернувшись, хлопнул дверью.
Наконец в коридор вышел главврач. Прикурил у Солонецкого.
– Сделали всё, что в наших силах, – сказал он. – Но гарантий дать не могу. У нас не те условия.
– А если на материк?
– Шансов больше.
– Ясно. Вызывайте самолёт… как это у вас делается? Или лучше я сам. Готовьте его к отправке.
Его подбросили на «скорой» до управления. Как был, в меховых брюках, старом полушубке, не отвечая на приветствия, прошёл в кабинет.
Вызвал по срочной связи Турильск, коротко сообщил о случившемся.
Положив трубку, устало опустился в кресло.
Он томился ожиданием, как никогда прежде ощущая колотящееся, словно торопящее время сердце. Положил под язык таблетку, немножко успокоился.
Он не мог понять, почему ему так дорог Аввакум. И не пытался найти этому разумное объяснение. Твёрдо знал одно: он должен сделать всё, чтобы этот чудак выжил, чтобы он дописал свою, даже если она никому не нужна, книгу.
Прошёл в кабинет главного инженера.
Кузьмин что-то чертил: сломанные карандаши были разбросанны по всему столу.
– Вера Сергеевна! – приоткрыл дверь Солонецкий. – Заточите Геннадию Макаровичу карандаши.
Подождал, пока она собрала их и унесла с собой.
Постоял молча рядом, пытаясь понять, что на чертеже. Спросил:
– Проблемы в туннеле?
– Мы закончим туннель в этом году, а не в следующем… В этом! – Кузьмин ударил карандашом по столу. Графитовый обломок заскользил по гладкой поверхности стола.
– Я полечу с Аввакумом сам, – сказал Солонецкий.
Кузьмин кивнул.
И снова опустил глаза на чертёж.
Солонецкий вышел.
Вызвал Расторгуева, решив заскочить домой, переодеться.
Открыв дверь, из прихожей позвал Ольгу Павловну, но она не отозвалась.
Прошёл в комнату, достал из шифоньера костюм, переоделся и только тогда заметил, что в квартире стало непривычно пусто. Исчезли картины. Распахнул створки шифоньера – не было её платьев. Только на полке лежал неподписанный конверт.
Не особенно понимая, что всё это значит, он сунул конверт в карман и торопливо вышел.
Сидя в машине, он вскрыл его.
«Нет ничего страшнее – мучить любимого человека, – писала Ольга Павловна. – Я думала, что принесу тебе счастье, а ты – мне. Но не получилось. Ты так же любишь свою жену, как любил её всегда. А я, похоже, не настолько сильна, чтобы смириться с этим. Прощай».
Он повертел записку, сложил по старым сгибам, опустил в карман, спросил Расторгуева:
– Ты Ольгу Павловну видел?
– Подвозил, – вздохнул тот. – Вчера вечером улетела. – Хотел что-то добавить, но, взглянув на Солонецкого, промолчал.
– Давай прямо к самолёту, – после паузы приказал тот.
Подъехали, когда носилки с Аввакумом уже висели в салоне на специальных ремнях и он сам, весь перепоясанный бинтами, неподвижно лежал в полотняном мешке. Рядом сидела девушка в белом халате, накинутом на пальто.
– А вы что здесь делаете? – грубовато спросил Солонецкий, забираясь по лесенке.
– Сопровождаю.
Она улыбнулась.
Солонецкий поглядел в юное лицо, еле скрывающее радость от предстоящего ей неведомого впереди, и сказал:
– Позвоните мне. Сразу же… И без него не возвращайтесь.
Быстро спустился вниз, прошёл к машине.
– Лишний я, – сказал Расторгуеву. – Там – лишний, здесь – нет.
Самолёт оторвался от взлётной полосы, стал набирать высоту.
– Домой, – сказал Солонецкий. – У тебя сигарет нет?.. Ах да, ты же бросил… Домой, в управление. Да не лихачь, нам ещё кое-что надо успеть сделать на этой земле.