— Пехота, — сообщил КИР в ответ на мысленный запрос и явно процитировал. — Приказом № 253 Народного Комиссариата Обороны от 1 августа 1941 года в действующей армии и маршевых частях отменялось ношение всех цветных элементов обмундирования и знаков различия. Все знаки на петлицах и эмблемы родов войск и служб теперь покрывались защитной или темно-зеленой краской. Однако приказ часто нарушался, поскольку…
— Стоп-стоп, — остановил его Максим. — Я уже всё понял.
— Здравствуйте, товарищи красноармейцы, — поприветствовал он солдат.
— Здравия желаем, товарищ младший лейтенант, — ответил рядовой.
— Здравия желаем, — поздоровался недоверчивый сержант.
— Ну что, ведите к командиру, — сказал Максим. — Трофеи только не забудьте, — он кивнул на трупы.
— Да уж не забудем, — пообещал сержант. — Только и вы не забудьте, товарищ лётчик.
— Что?
— Документы у вас имеются какие-нибудь? Оружие мы вам, так и быть, оставляем, но документы проверить обязаны. У нас приказ.
— Сначала ваши.
Красноармейцы переглянулись.
— Откуда мне знать, что вы не немецкие переодетые диверсанты? — спросил Максим.
Сержант и рядовой достали и нагрудных карманов гимнастёрок красноармейские книжки, показали, развернув.
Секунду на одну, столько же на другую.
Найдёнов Александр Степанович.
Сержант.
84-й отдельный разведбатальон.
Командир роты — неразборчивая подпись.
Фото соответствует.
Национальность — русский
Год рождения — 1921.
Гринько Михаил Остапович.
Рядовой.
84-й отдельный разведбатальон.
Фото соответствует.
Национальность — русский
Год рождения — 1922.
— Хорошо, — сказал Максим, достал своё удостоверение, показал.
— Младший лейтенант Николай Свят, — прочитал вслух сержант. — Двенадцатый истребительный полк. Так это вы там дрались полчаса назад? — он показал глазами на небо.
— Мы, — коротко ответил Максим.
Они забрали немецкие автоматы, подсумки с магазинами и двинулись на юго-запад. Впереди сержант Найдёнов, посередине Максим и рядовой Гринько замыкающим.
Грамотно, подумал Максим. Вдруг сбежать вздумаю, хе-хе.
Когда по его расчётам прошли около трех километров, сбавили темп. Сержант закрутил головой, отыскивая какие-то только одному ему известные приметы.
Максим и без всяких примет чувствовал, что впереди люди. Так оно и оказалось.
— Стой, кто идёт, — раздался негромкий голос из-за дерева.
— Сержант Найдёнов и рядовой Гринько, — ответил сержант. — Глаза разуй, Прокопчик.
— Сам разуй, порядок должен быть, — из-за дерева вышел маленького роста красноармеец с винтовкой на плече. — Кто это с вами?
— Свой, лётчик. Командир где?
— Там, — показал головой куда-то за спину Прокопчик. — На поляне. Ждёт вас.
Эта поляна была меньше той, на которую опустился Максим. Зато народу на ней оказалось гораздо больше. Сплошь красноармейцы. Примерно три десятка. Лежат, сидят. Кто-то курит, кто-то спит, кто-то грызёт сухарь, запивая водой из фляги. Все с оружием. «Трёхлинейки», автоматы, СВТ-40 [2]. А вон и два ручных пулемёта Дегтярёва приткнулись у кустиков.
Пока пробирались к центру поляны, Максим заметил трое носилок с тяжелоранеными. И ещё несколько красноармейцев были ранены легко — у кого рука перевязана, у кого голова.
— Трое тяжёлых, пятеро лёгких, — доложил КИР, который по своему обыкновению уже всё посчитал. — Всего тридцать два человека. Значит, здоровых и боеспособных двадцать четыре бойца. Меньше взвода. Да, и ещё, если интересно. Вижу здесь троих артиллеристов, двоих связистов и даже одного танкиста. Остальные — пехота.
— Понял, спасибо.
В центре поляны на старом пне сидел молодой уставший лейтенант с перевязанной головой. На белом бинте проступило алое пятно. Рядом, тоже на пне, только более широком — планшет, фуражка и бинокль.
— Найдёнов и Гринько, — уставшим голосом констатировал он. — Докладывайте.
— Примерно в трёх километрах к северо-западу наткнулись на большую поляну. Рядом, в лесу, был вот он, — сержант Найдёнов кивнул на Максима. — Наш лётчик, младший лейтенант. И три трупа немцев, разведчики. Дальше не пошли, сразу вернулись сюда.
— Ясно, свободны.
Найдёнов и Гринько синхронно повернулись через левое плечо и удалились.
— Представьтесь, — сказал лейтенант. Максим просто физически чувствовал, как устал этот человек. Ещё и рана на голове. А командиров, кажется, больше нет. Он один здесь. За всё и всех в ответе.
— Младший лейтенант Николай Свят, — представился он. — Двенадцатый истребительный полк, шестьдесят четвёртая авиадивизия. Был сбит, выпрыгнул с парашютом. Опустился на поляну. Там встретил немецкую разведку, убил всех. Тут как раз и ваши Найдёнов с Гринько подоспели.
— Один лётчик-истребитель убил троих немецких разведчиков? — в уставшем голосе лейтенанта прорезался интерес. — И как это произошло, хотел бы я знать?
Максим рассказал. Показал выкидной нож.
— Ну, а дальше было просто, — закончил. — Две очереди из MP, и ваши не пляшут, как говорил один мой знакомец.
— Ишь ты, — качнул раненой головой лейтенант и, поморщившись, дотронулся до окровавленного бинта. — Знаком с их оружием? — он перешёл на «ты».
— Так я же и попартизанить успел, — сказал Максим. — Там и познакомился. Это меня второй раз сбили, — пояснил он. — Первый раз — месяц назад, в Житомирской области, у села Лугины.
— Коммунист?
— Комсомолец.
— Документы есть?
Максим протянул удостоверение. Лейтенант опять поморщился, заморгал. Было видно, что ему больно.
— Могу помочь, — решился Максим. — Полного выздоровления не гарантирую, но станет легче.
— Ты ещё и врач? — улыбка лейтенанта вышла кривой.
— Нет. Но кое-что умею. Позволишь?
— А, чёрт с тобой, давай. Хуже не будет.
Максим размотал повязку, осмотрел рану. Судя по всему, ничего особенно страшного. Пуля вспорола кожу, задела кость. Чуть левее — и валяться бы товарищу лейтенанту мёртвым. Однако повезло. Но рана уже начала воспаляться.
— Закрой глаза и расслабься.
— Если я расслаблюсь, то сразу усну.
— Не уснёшь. Я прослежу.
Войти в сверхрежим. Ощутить ауру лейтенанта. Снять боль. Не полностью, но почти. Влить ему немного бодрости через ладони. Послать команду на ускоренное заживление. Это не всегда работает, но будем надеяться. Ещё немного бодрости — ровно столько, чтобы самому оставаться на ногах и чувствовать себя нормально. Это как сдача крови. Отдать определённое количество даже полезно. Главное — знать меру. Стоп, хватит, пожалуй.
Вышел из сверхрежима. Убрал руки.
Неожиданно Максима шатнуло.
Однако, равновесие он удержал.
— Ну-ка, садись, — крепкая рука лейтенанта ухватила его за локоть, усадила на соседний пень, с которого уже исчезли планшет, фуражка и бинокль. — Папиросу дать? Воды?
— Не курю. Воды… да, пожалуй.
В руке оказалась солдатская фляга с уже отвинченной крышкой.
Максим сделал несколько глотков. Вода была вкусная, холодная, родниковая.
— Спасибо, — он отдал флягу. — Как ты?
— Отлично. Как заново родился. Ты прямо волшебник.
— Погоди, ещё не всё. Санитары есть у тебя?
— Был. Убило вчера.
— Ясно. Спирт и нитка с иголкой найдутся?
— Шнапс, трофейный.
— Сойдёт.
Максим продезинфицировал в шнапсе нитку с иголкой, дал пару глотков лейтенанту и быстро зашил рану. Лейтенант шипел, но терпел.
— Всё? — осведомился с надеждой.
— Погоди, ещё чуть-чуть.
Максим огляделся, поискал в траве, нашёл несколько ещё зелёных листьев подорожника. Омыл их водой из фляги, наложил на рану, перебинтовал голову.
— Вот теперь всё, — оглядел с удовлетворением свою работу. — Жить будешь.
— Точно, волшебник, — сказал лейтенант. — Летать умеешь, драться на земле умеешь, лечить тоже умеешь. Что ты ещё умеешь?
— Красный командир должен быть примером во всём, — наставительно сказал Максим. — Начиная от внешнего вида и заканчивая боевой и политической подготовкой.
— Это кто ж такое сказал?
— Михаил Васильевич Фрунзе, — не растерялся Максим.
Он понятия не имел, говорил ли что-то подобное товарищ Фрунзе, но поди проверь. Вполне мог.
— Знаю такого. Умный был мужик. И преданный делу партии. Жаль, рано умер. Ладно, сам-то как?
— Нормально. Устал просто. День был тяжелый.
— И он ещё не кончился, — сказал лейтенант и протянул руку. — Меня Егор зовут. Егор Латышев.
Егор рассказал, что командует восемьдесят четвёртой отдельной разведротой сорок второй стрелковой дивизии, входящей в двадцать первую армию.
— Ещё недавно был полнокровный разведбат. Ну, почти. Мотострелковая рота, танковая рота, рота бронемашин и даже кавалерийский эскадрон, — он невесело усмехнулся. — За месяц боёв всех повыбило. Это — он обвёл рукой поляну, — считай всё, что осталось от разведбата. Приказом комдива переформированы в отдельную разведроту.
В последние дни творилась страшная неразбериха, отовсюду поступали противоречивые сведения, проверить которые можно было единственным способом — получить надёжные разведданные. Одно было понятно совершенно точно — Гудериан и Клейст почти сомкнули клещи, и теперь у изрядно потрёпанных частей двадцать первой армии, как, впрочем, и остальных, угодивших в котёл, оставалось только два выхода: идти на прорыв или погибнуть.
Был третий — сдаться в плен, но он фактически ничем не отличался от гибели, поскольку слухи о том, что делают немцы с пленными красноармейцами, были известны каждому бойцу дивизии.
— Глаза выкалывают, звёзды на спине вырезают, кастрируют, — рассказывал Егор. — И это не какая-то там пропаганда, а чистая правда. Веришь?
— Верю, что ж не верить. Одно могу сказать. Мельниковцы и бандеровцы ничем не лучше. Даже хуже.
— Это кто такие? — нахмурился лейтенант.
— Украинские националисты. ОУН.
— А, эти. Вспомнил. Но нам о них особо не рассказывали. Мы что — пехота. А этими НКВД занимается.