— Дома… В хате оставил… — пробормотал он.
Максим наклонился, выхватил из нагрудного кармана его рубашки сложенную вчетверо бумагу.
Это был документ, выданный немцами на имя Тараса Садовчего.
— Ну вот, — сказал Максим. — Здесь ясно написано. Тарас Садовчий, одна тысяча восемьсот девяносто третьего года рождения. Фото нет, документ временный, но и так всё ясно.
— Это не мой! Это… это соседа, Садовчего, он староста, всё правильно. Я… я взял, чтобы, если немцы остановят… К старосте больше поваги… уважения… — Тарас врал, как мог, выдумывая на ходу одну нелепицу за другой.
— Спрашиваю в последний раз, Тарас. Зачем за мной следил? Что собрался делать потом? Скажешь правду, может быть, останешься жив.
Тарас уставился на Максима. Его и без того маленькие глаза сузились. Он быстро облизал губы. Ухмыльнулся.
— Зачем? Я подозревал, что Анна кого-то из комуняк укрывает. Кого-то из тех, кого немцы тогда не добили. Может быть, даже командира, очередную красную сволочь. Мне нужно было точно знать. Немцы — они такие, точность любят. Издалека следил — ничего не увидел, бинокля у меня нет. Тогда решил в лесу подождать, вдруг что выйдет. Деньки-то тёплые стоят, сухие. И точно — вот он ты. Командир. Красная сволочь, — теперь в голосе Тараса звучала откровенная ненависть. — Эх, не добили мы вас в двадцатом. Ну да ничего, слава богу, немцы пришли, выкорчуют вас, красных, с корнем. До седьмого колена. Чтобы даже тени вашей на земле не осталось…
— Это вряд ли, — сказал Максим, наклонился и ударил Тараса ножом в сердце. Быстро, сильно и точно.
— Хрр, — сказал предатель. Его маленькие глаза расширились. На губах показалась кровь.
— Хр-р, — закончил он и повалился на бок.
Уже привычным движением Максим выдернул из тела нож, обтёр лезвие о телогрейку, спрятал.
Выпрямился, огляделся, прислушался.
Тихо, никого.
Вот и слава богу.
Анны и Марийки не было дома — ушли с утра в соседнее село Кияшковское, куда Анну вызвали к заболевшей женщине, и до сих пор не вернулись.
Лопата нашлась у Анны в сарае.
Максим вернулся к телу, нашёл старый, вросший в землю валун, который приметил ещё в прошлые свои прогулки по лесу. Обкопал его со всех сторон так, чтобы можно было зацепить руками снизу.
— Макс, — встревожился КИР. — Ты что собрался делать? В этой каменюке не меньше двухсот кило веса! Ты ещё не до конца восстановился, я предупреждаю.
— Спасибо. Я его поднимать не собираюсь. Так, сдвину чуток. Потом на место поставлю.
— Ты неисправим, — грустно сказал КИР. — Как и все люди. Почему я, искусственный разум, понимаю, что можно делать, а что нельзя, а ты, человек, мой создатель, — нет?
— Философский вопрос, — ответил Максим. — Когда-нибудь побеседуем на эту тему. Но если вкратце, то человек потому и человек, что поступает иногда иррационально. Всё, помолчи.
Максим ухватился за нижний край валуна, перешёл в сверхрежим и медленно выворотил его из земли.
Вышел из сверхрежима.
Прислушался к себе.
Нормально.
— Ну вот, — сказал КИРу. — А ты боялся.
— Псих, — буркнул в ответ КИР. — Портос хренов.
— Нет, — сказал Максим. — Я всегда хотел быть Атосом. Но чаще получался д’Артаньян.
Он углубил выемку лопатой. Свалил в неё тело старосты, бросил туда же сломанное ружьё и патрон.
— Господи, прости грешную душу раба твоего Тараса, — пробормотал.
Перекрестился, забросал тело землёй, придавил сверху валуном, замаскировал место опавшими листьями и валежником.
Оглядел дело рук своих. Удовлетворённо кивнул. Взял лопату и пошёл назад. Пора было собираться в дорогу.
[1] Да пошёл ты на хер. Кто ты такой, чтобы я тебе отвечал? (укр.)
Глава восемнадцатая
Максим ушел рано утром тридцатого сентября.
— Завтра я ухожу, — сказал Анне накануне за ужином.
Анна окинула его внимательным взглядом.
— Закрой правый глаз, — приказала.
Максим подчинился.
— Сколько пальцев? — показала два пальца.
— Два.
— А сейчас? — показала четыре.
— Четыре. Ань, я всё вижу. Могу книгу на этом расстоянии прочитать, не то что пальцы сосчитать.
— А кости?
— Кости тоже срослись, — сказал Максим, наклоняя голову. — Можешь пощупать.
— И пощупаю, — она пересела ближе и ощупала его голову своими длинными чуткими и сильными пальцами.
— Да, думаю, ты готов, — сообщила. — Хотя это и выглядит чудом. Так быстро раны, какие были у тебя, не заживают.
— На мне заживают.
— Это я уже поняла. Что ж, иди. Может, и к лучшему. Соберу тебе еды в дорогу.
— Не надо, что ты, — возразил он. — Вам с Марийкой самим мало, я и так вас объел. Прокормлюсь как-нибудь.
— Поговори мне. Сказала соберу — значит, соберу. Ничего особенного не обещаю, но на первые несколько дней хватит. Хлеб, сало, лук, пшено — кашу сварить.
— Хорошо, — сказал он. — Спасибо тебе. После войны постараюсь тебя найти, отблагодарю по-настоящему.
— Ну-ну, — усмехнулась она. — Обещанного три года ждут?
— Война закончится девятого мая сорок пятого года, — сказал он. — В Берлине. Германия будет полностью разбита и больше никогда неразвяжет ни одной войны. Но как страна сохранится.
— А мы? — спросила она, глядя на него большими серьёзными глазами.
— Через пятнадцать лет после окончания войны советский человек полетит в космос, — сказал он. — Первым в мире. Его имя — Юрий Гагарин. Сейчас ему семь лет.
— Кто ты? — спросила она тихо. — Кто ты, Максим?
— Я — младший лейтенант Николай Свят, — сказал он. — Русский. Комсомолец. Больше тебе ничего знать не нужно, поверь.
Максим встал до света, но Анна уже была на ногах. Накормила его яичницей с салом, заварила чай из ещё довоенных запасов. Проводила до дверей, обняла.
Марийка тоже проснулась проводить «дядю Максима», обвила руками шею, чмокнула в щёку.
— Насчёт старосты Тараса… — сказал Максим.
— Я знаю, — кивнула Анна. — Ничего не говори.
— Не буду. Всё, пошёл.
— Ангела хранителя, — Анна перекрестила его.
Максим вышел. Утро выдалось ясным и холодным. Где находится восток, было ясно без всякого компаса, — там разгорался восход.
Форму Максим снимать не стал, Анна только почистила её, постирала и зашила в тех местах, где гимнастёрку пробили пули. А вот драповое пальто и шляпу, оставшиеся от мужа, взял.
Муж Анны по её словам ушёл в Киев одиннадцать лет назад, да так и не вернулся. Анна не стала его искать и возвращать. Так и жила соломенной вдовой.
— Вернётся — приму, — говорила Максиму. — Он живой, я знаю. А не вернётся — значит, так тому и быть. Мне никто другой не нужен.
Пальто было длинным, тёплым, болотного цвета — то, что надо для осенних холодов. В этом пальто поверх формы, в шляпе, с немецким автоматом за спиной и «вальтером» в кобуре на поясе под пальто он снова чувствовал себя партизаном. Даже возникла было мысль снова прибиться к какому-нибудь партизанскому отряду, но, подумав, он её отбросил. Теперь, без корабля, он уже не обладал прежними возможностями. К тому же чувствовал, понимал, что всему своё время. Время, когда он партизанил, прошло. Даже то короткое время, когда он бил врага в воздухе, тоже прошло. Теперь наступало другое время.
Когда Максим дошёл до восточной опушки леса, окончательно рассвело.
Впереди лежало поле. Идти прямо через него на восток означало обнаружить себя. Даже при всех его навыках растворяться на местности кто-то может заметить одинокую фигуру в пальто и с автоматом за спиной, бредущую через поле. Неважно кто. Он вообще хотел остаться незамеченным. Перед выходом КИР сообщил ему, что Гадяч, на который он собрался выйти после того, как его сбили, уже взят немцами.
— Остался Тростянец, его возьмут десятого октября, через десять дней. Сегодня у нас тридцатое. Неделя осталась, если брать с запасом. Расстояние от нас– девяносто километров по прямой. Сможешь пройти?
— Километров двадцать пять в сутки, — прикинул Максим. — С учётом, что по прямой не получится. Можно попробовать. А если не выйдет, куда держать, на Сумы?
— Нет, Сумы немцы займут тоже десятого. На Белгород. Это двести километров по прямой. Его наши войска оставят двадцать четвёртого октября.
— Велика Россия, а отступать некуда, — пробормотал Максим. — Позади Москва. Пойду на Белгород. По-моему, так надёжнее. Больший запас времени.
— Верное решение, — поддержал КИР. — Я подскажу маршрут. О! Отставить Белгород. Вижу. Идём на Ахтырку. Это город южнее Тростянца, и его сдадут на пять дней позже — пятнадцатого октября. От нас примерно семьдесят пять километров. Там рядом, на Ворскле, должен быть и оборонительный рубеж сейчас. И даже очень может быть, что на нём стоит наша родная двадцать первая армия, остатки которой вырвались из окружения. По-моему, оптимально. Разумеется, основываясь на тех данных, которыми я располагаю.
— Покажи.
КИР показал, и Максим в тысячный раз порадовался, что КИР с ним — в голове возникла карта местности с уже проложенным маршрутом по лесам, перелескам, рощам и в обход селений. Конечно, выходило больше семидесяти пяти километров. Вся сотня выходила. Но у него на эту сотню точно было десять дней. Что там десять, все двенадцать было. Меньше, чем по десять километров в день. Даже обычный уставший и голодный человек пройдёт. А уж ему сам бог велел.
Если, конечно, не случится непредвиденных обстоятельств, которые на войне возникают сплошь и рядом.
Но он постарается, чтобы их возникало поменьше.
А для этого нужно что?
Правильно.
Во-первых, выходить в одиночку. Никаких спутников-окруженцев. Чем больше людей, тем труднее оставаться незамеченным и тем медленнее передвижение.
Так что простите, ребята, но — нет. Сами, всё сами.
А во-вторых, избегать любых контактов с кем бы то ни было. Двигаться как можно быстрее и незаметнее.
Темп, ритм, внимание.
Внимание, темп, ритм.
Никаких посторонних мыслей. Он видит всё. Его — никто. Последние денёчки бабьего лета на руку, нужно использовать их с максимально пользой.