И тут услышал знакомый гул.
С запада шли немецкие бомбардировщики.
— Воздух! — раздался чей-то истошный крик.
Гул нарастал. Вскоре в него вплёлся отрывистый лай зениток. По звуку стрельбы было понятно, что зенитное прикрытие Ахтырки слабое. Да и когда это зенитки спасали от воздушного налёта? Особенно в начале войны.
Максим потянул носом и бросил взгляд в небо. Оно было затянуто облачной пеленой, но высокой и реденькой, так, что было понятно — дождя и прочей непогоды ждать не приходится. Слабый юго-восточный ветерок подтверждал, что сегодня погода точно будет лётной. Мать её.
Максим поправил на плече немецкий автомат, который вчера по полному праву забрал у капитана-особиста. Что MP-40, что «вальтер» в кобуре были абсолютно бесполезны портив приближающихся бомбёров.
Эх, мне бы истребитель сейчас, подумал он. С полным боекомплектом.
Но истребителя не было. Был только нарастающий гул моторов и первые силуэты Ю-88, появившиеся в небе с запада.
Пять…десять…двадцать…двадцать пять…
Максим насчитал сорок девять самолётов. Тридцать скоростных пикирующих бомбардировщиков Ю-88 и девятнадцать «мессеров» прикрытия. Бомбардировочная авиагруппа и две эскадрильи истребителей. Сила.
Особенно, если учесть, что наших что-то не видать, а зенитки… Про зенитки он уже думал — вон, одни разрывы редкие и ни одного попадания.
Бомбёры пошли на снижение, заходя в атаку.
Ну, сейчас начнётся.
Максим спрыгнул в ближайшую, предусмотрительно отрытую заранее щель, присел на импровизированную лавочку-доску, устроенную сапёрами по низу.
Что значит штабные, усмехнулся про себя, любят комфорт.
Грохнуло раз и два, и три, и вскоре земля затряслась от сплошных взрывов.
В щель спрыгнул комдив Малеев, вслед за ним ещё двое незнакомых Максиму командиров и, наконец, капитан госбезопасности Дондыш.
— Здравия желаю, товарищ генерал-майор! — крикнул Максим. — Здравия желаю, товарищи!
— А, лейтенант, — комдив плюхнулся рядом с ним на скамью. — И ты здесь. Как твои дела?
— Товарищ капитан разбирается, — кивнул на особиста Максим и крикнул, обращаясь к Дондышу. — Как мои дела, товарищ капитан?
Ответить Дондыш не успел. Рядом грохнуло так, что показалось вот-вот обрушится щель. Уши заложило. Сверху на людей посыпались комья земли, мелкие камни и обломки веток.
Комдив Малеев громко и витиевато выругался.
Максим поднял голову. В атаку на штаб дивизии, разворачиваясь, заходили сразу два «юнкерса» — один за другим.
«Вот сейчас он с разворота и начнет. И жизни даст» — вспомнились слова из бессмертной поэмы Твардовского «Василий Тёркин».
А винтовочки-то трехлинейной на брезентовом ремне нету, подумал он. «И патронов с той головкой, что страшны любой броне», — тоже.
Он выглянул из щели.
Ахтырка горела.
«Юнкерсы» безнаказанно утюжили город, засыпая его пятидесяти и двухсотпятидесяти килограммовыми бомбам.
Там и сям к небу тянулись столбы чёрного дыма.
Где-то выла сирена.
Продолжали тявкать зенитки, но всё реже и реже. Возможно, им даже удалось кого-то сбить, Максим не видел. Зато хорошо видел, что наших истребителей по-прежнему нет, а оба «юнкерса» уже завершили разворот и приближаются.
Из-за угла здания штаба выскочил какой-то красноармеец с винтовкой в руках. Был он явно испуган и растерян, не зная, куда бежать и что делать.
— Боец! — заорал ему Максим. — Боец, сюда!
Красноармеец завертел головой.
— Сюда, мать твою!!!
Увидел, рванул с места как на стометровку, домчался до щели, спрыгнул. Огляделся, увидел, кто его окружает, вытянулся:
— Здравия желаю! Рядовой Щербаков…
— Отставить, рядовой, — приказал ему Максим. — Не до чинов. Винтовка пристреляна?
— Что? — захлопал белёсыми ресницами красноармеец.
— Винтовка, я спрашиваю, пристреляна?
— Э… да… нормально, вроде, стреляет.
— Бронебойные есть?
— Что?
О, Господи, подумал Максим.
Командиры, в том числе и комдив, с интересом слушали этот диалог.
— Бронебойные патроны есть, спрашиваю? Что сейчас в магазине?
— Э… пусто. Не заряжал
— Рядовой Щербаков! — рявкнул Максим. — Слушай приказ! Зарядить винтовку бронебойными патронами! Выполнять!
— Есть зарядить бронебойными!
Следует отдать должное, Щербаков выполнил приказ быстро и чётко.
— Разрешите воспользоваться винтовкой рядового Щербакова, товарищ комдив? — спросил Максим.
— Разрешаю, лейтенант, — комдив понял, что задумал Максим. — Рядовой Щербаков, передайтеоружие лейтенанту!
— Слушаюсь!
Максим принял винтовку, передал свой автомат Щербакову, выскочил из щели и припал на колено.
Он хорошо помнил характеристики винтовки Мосина, а вот слабые места Ю-88 не очень.
— КИР! — позвал.
— Здесь!
— Куда лучше всего бить Ю-88 из трёхлинейки бронебойным патроном?
— Если коротко — двигатели и кабина. Бензобаки твоим калибром не пробить. Лучше всего — бей по экипажу. Бомбардир вообще не прикрыт ни с какой стороны, пилот только сзади бронеспинкой.
— Понял, спасибо, — Максим поймал в прицел первый «юнкерс», который уже начал сваливаться в пике. Это по пехоте можно стрелять не целясь от бедра, по самолёту так не получится. Вернее, получится, но не наверняка. Ему нужно наверняка.
— Всегда пожалуйста, — ответил КИР.
Максим вышел в сверхрежим.
— Если интересно, — продолжил КИР, — в бомбоотсеке у него изначально двадцать восемь пятидесятикилограммовых бомб и сыпать он их начнёт с семисот-шестисот метров. Угол пикирования — максимум семьдесят градусов. У этого — шестьдесят. Не забудь про упреждение.
Максим слышал, что говорит КИР, но не отвечал — весь сосредоточился на оружии в своих руках и на бомбардировщике, который с воем пикировал, казалось, прямо на него.
Пилот, решил он для себя с самого начала.
Надо попадать с первого выстрела.
Максим рассчитывал расстояние до цели и сам, но КИР его подстраховывал.
— Тысяча двести метров… тысяча… восемьсот, семьсот…
В сверхрежиме на расстоянии шестьсот пятьдесят метров Максим различил лицо пилота, полуприкрытое кислородной маской.
Прорезь на прицельной планке с мушкой посередине была наведена ниже, с учётом упреждения.
Пора!
— Тук, — стукнуло сердце в груди.
Палец выбрал ход спускового крючка. Боёк ударил в капсюль. Бронебойная пуля со стальным сердечником вылетела из ствола и со скоростью более восьмисот метров в секунду вылетела из ствола.
Он видел, как траектории пули и самолёта пересеклись в нужной точке.
Пуля пробила стекло кабины.
Максим увидел, как дёрнулась голова пилота, и в его лбу появилась аккуратная чёрная дырка.
Он передёрнул затвор, посылая в ствол второй патрон.
«Юнкерс» взвыл, выходя из пике, потом завалился на бок, сошёл с курса, завывая, промчался к земле, упал и взорвался в полукилометре от Максима. Огненный шар с чёрным дымом поднялся в месте падения.
— Ур-ра-а-а! — донёсся дружный крик из щели, где товарищи командиры и рядовой Щербаков наблюдали за происходящим.
Но дело ещё не было кончено — второй Ю-88 уже входил в пике, намереваясь отомстить за своего ведущего.
На этого Максим потратил два патрона. Первый раз взял слишком маленькое упреждение, и пуля только чиркнула по верху кабины. Однако вторая нашла цель, поразив немецкого пилота в грудь. Вероятно, на месте не убила, потому что «юнкерс» вышел из пике и даже сбросил пяток бомб, которые упали в стороне от здания штаба дивизии. После этого самолёт пошёл со снижением к земле и упал уже где-то за городом. Не так эффектно, как первый, но — упал.
Максим оглядел небо и вышел из сверхрежима.
Большестрелять было не во что. С востока появились уже родные до боли «ишачки» — три группы по восемь самолётов в каждой. Маловато, но лучше, чем ничего.
В воздухе сразу же пошла знакомая боевая кутерьма. Часть советских истребителей кинулась в драку с «мессерами», а другая, меньшая, атаковала «юнкерсы».
Вот задымил один бомбёр, следом за ним второй, третий… Остальные, сбрасывая остатки бомб, куда попало, начали разворачиваться восвояси, отстреливаясь от наседающих маленьких, юрких и злых И-16.
Тем временем «худые» в долгу не остались, Максим увидел, как сбили три «ишачка» один за другим. Сами при этом потеряли только один истребитель. В небе раскрылись купола парашютов — пилоты успели покинуть машины. Максим подумал, что фашист, пожалуй, закончил войну — приземлится на нашей территории и ему повезёт, если возьмут в плен. Но могут и пристрелить запросто — уж очень много беды принесли на советскую землю эти проклятые крылья с чёрными крестами. А вот с нашими всё будет в порядке. Получат новые машины и в следующий раз будут драться лучше.
— Лейтенант! — позвали его. — Ты что там встал, как столб! А ну быстро в укрытие, еще пристрелят ненароком!
— Не пристрелят, товарищ комдив! — крикнул в ответ Максим. — Отбой воздушной тревоги. Уходят уже.
Так и было, — «юнкерсы», набирая высоту, уходили домой. «Мессеры» их прикрывали. Наши ещё пытались атаковать, но было видно, что прежнего пыла и куража уже нет. Да и боезапас у многих наверняка подошёл к концу. К тому же основная задача выполнена — авианалёт отбит. Пусть поздновато и с потерями, но отбит. Вон, даже штаб дивизии отстояли. А, нет, это не мы, это какой-то псих ненормальный с винтовкой Мосина. Три выстрела — два «юнкерса». Ай да Максим, ай да Коля Свят он же Святой, ай да сукин сын! Это что же получается, прикидывал Максим, теперь на моём счету тринадцать самолётов? В смысле, на счету Николая Свята. Получается, так. Два было лично у Коли. Потом я сбил девять — это уже одиннадцать. И теперь ещё два. Одиннадцать плюс два всегда было тринадцать. Хорошее число, чёрт возьми.
— КИР, — позвал он мысленно.
— Слушаю.
— Что-то я забыл, за сколько сбитых давали Героя Советского Союза?
— До сорок третьего года за десять. После — за пятнадцать.