действовать, и в этом радикальном смысле всеобщий переезд в виртуальную реальность под предлогом пандемии — восторг и наитие.)
И наконец: что же думаю ввиду сказанного я. Имеются ли постулаты.
Пушкин. Эпиграф из И. Гёте, «Фауст»:
Война, торговля и пиратство —
Три вида сущности одной.
Весь философский мир перевязан, как бриллиантовая рука Семен Семеныча старым советским гипсом, — идеей урегулирования отношений между мыслящими двуногими. Чтоб не крали, не убивали, не лгали. А почему! А если хочется сил нет как? А другие? Ведь они так делают — и ничего. Студенты мои часто кивали на тех других, которым ничего. В разговорах по кругу они-я-они-я проходит время и вечность. «Ведь мы играем не из денег…» Фраза популярная. Из нее делают даже заголовки в газетах, забывая спросить у Пушкина. В первоисточнике его «Набросков к замыслу о Фаусте» — совсем не тот коленкор:
— Эй, смерть! Ты, право, сплутовала.
— Молчи! ты глуп и молоденек.
Уж не тебе меня ловить.
Ведь мы играем не из денег,
А только б вечность проводить!
Умники думают, что фразу говорит Фауст. Нет, друзья. Эту фразу Пушкин вложил в уста смерти как чьей-то партнерши по карточной игре. См. выше. Кто-то вознадеялся поймать ее за руку на нечистой игре. Ах. Очистив текст Пушкина от неловких интерпретаций, мы видим, что плутуют все, ой плутуют! Даже сама смерть — от скуки. Вечность проводит. Неожиданно, но — у всех свои мотивы. Смерть врет партнерам — в диапазоне от плутовства до предательства. Вам же говорили, не надо играть с нею. Любая мораль, то есть влечение к различению добра и зла — это игра со смертью. Собственно, потому так болезненно антиномичен диспут о предательстве, что основан на различении добра и зла. На первородном грехе, который сделал человека смертным.
…Но ведь что-то же есть? Как минимум боль — она же есть? Ведь не от одного лишь разрыва шаблона болит сердце? Писатель А. Мелихов однажды сказал мне: боль всегда права. Опасная фраза.
Мы начали разговор со смерти (не убивай и не подставляй человека ни оружием, ни словом), ею завершаем, но вот какой сюрприз напоследок: у древних греков прекрасная гибель молодого красавца-воина в бою — доблесть; у других — из толерантности не буду уточнять — прямой путь в рай. Одни конфессии советуют стремиться к смерти, готовиться ежедневно, другие — всячески уклоняться от насильственной гибели, тем более от самоубийства, а вообще лучше жить как можно дольше и спокойнее. Все советы такого рода — сколько жить и как лучше умереть основаны на воззрениях этих философских и религиозных школ на перевоплощение. Где-то советуют подставиться, чтобы быстрее вернуться, а где-то решительно не советуют возвращаться быстро, а то можно вляпаться не в то тело. Где-то считают воплощение первым и последним, и потом жди всеобщего воскрешения, а где-то умеют просчитать номер твоего текущего воплощения и дать практические советы. Предательство в каждом из этих философских случаев — разное.
Что делать — не знаю. Но надо, и сегодня же. Завтра придет сильный ИИ. Он решит все по-своему, не сомневайтесь. И не надейтесь на его помощь. Свежая заметка в газетке: вчера ученые дистанционно пролезли в домашний пылесос-робот и перепрограммировали: теперь пылесос прекрасно слышит разговоры в квартире и передает на удаленный пульт управления. Вы против? Но пылесос точно не предатель, поскольку никому не клялся в верности, а неожиданности тут тоже нет: наука! Ничего личного. И никто никому не должен. Прогресс.
Мы припозднились с разговором о предательстве.
Золото на серебре51Littera scripta manet
Почему написанное сбывается, объясняют по-разному. Я знала, что Littera scripta manet53. Знала, что мыслеформа заполняется медом или гноем событий неизбежно. Теперь я пишу, чтоб сначала узнать, о чем я думаю.
2006 год, 31 августа, ночь. На животе резиновый блин со льдом. К левой ноздре суровой ниткой пришито начало питона. Продолжение в брюхе, конец на полу. Потолок ампутирован, на срезе кровит космос. Неподвижный холод и неоновая синева. Я голая. Телом ни прошептать, ни заорать, ибо разрезано вдоль. В прошлый раз успели поперек, в позапрошлый лапароскопом, но никогда не было питона, тем более в детстве, когда и началось благодаря Шекспиру. В пятилетнем возрасте, крупный литератор и книгочей, я порылась в бабушкином шкафу и вытащила. Мне понравилась игровая фамилия переводчицы: Щепкина-Куперник.
Открылось на «Ромео и Джульетте».
Две взрослые женщины, клянясь пожечь все книги на свете, полтора часа отливали меня холодной водой, горькими слезами, бабьими причитаниями. Безрезультатно. Чуть-чуть отпустило, но в целом нет: Шекспир заложил стальную магистраль, я поселилась в бронепоезде «Любовь» и двинула.
Кровопийца, убивший влюбленных детей, я перепишу тебя.
* * *
Оказывается, ось разреза имеет архетипическое значение. Сегодня — уже вдоль, но я еще не знаю, что сорок швов и что ночная швея перепутала нитки: во мне забыли и завязали шестидюймовую веревочку нерастворимую.
Я состою из боли, холода и потолка, которого нет. О чем подумать, чтобы согреться? Желая поговорить об одеяле, крове, крови, покрове, ищу живого ходячего. Вращаю глазами, но без очков я много не навращаю. Надо послать за помощью.
Не верьте байкам о тоннеле, о прокрутке ленты (знаменитая жизнь пронеслась перед мысленным взором) — это неправда, удобная для садоводов-пенсионеров и домохозяек, всю жизнь провстречавших мужа с работы — в чистом фартуке. Малый КА (космический аппарат), наше тело, в роковую минуту восторженно мешает душе заниматься ее типичными глупостями. Аппарат переходит на самообслуживание, благо умеет, а душе дает волю вольную. Я жила вдохновенно, сочиняя жизнь по наитию, а это дилетантизм. Любовник, затолкавший меня, считай, прямо в гроб, ничего такого не хотел, разумеется. Он лишь говорил, что искусство должно воспитывать народ и быть приличным. Он был высокий блондин. Образование высшее, мировоззрение несгибаемое. Руки дрожат описывать, как сильно любил меня этот инженер.
Не передать словами, как радуется измочаленная душа сочинителя в предчувствии свободы. Но попробую словами. Чем еще.
Чую — душа моя сопит, переминаясь под распахнутой форточкой выход. Я знаю, что ей не впервой, помогать не рвусь, но мне нужно чем-нибудь укрыться. Давай, бессмертная, поработай всерьез. Поживи для меня наконец, позови кого-нибудь. Мы с телом пели тебя, плясали, рвали на части, терзая любовью, мы создали тебе первоклассные невыносимые условия. Потрудись для нас, — поругиваю душу я и пытаюсь вытащить ее из себя примерно на царский локоть54: пусть она, нерезаная, побегает и поищет врача. Душа весело встряхивается, отбегает на венский локоть и лукаво зовет пустоту эй!
Из пустоты доносятся шаги.
К нам является спецбаба в-чем-дело. Я мычу, показывая глазами на ближний космос. Баба недовольна мной:
— Конечно, холодно. У нас, между прочим, реанимация.
Освобожденная душа проводит астральный хук прямо в бабу и приносит нам материальный успех: два байковых одеяла.
Внимание: победа над бабой одержана попрыгуньей-душой, получившей задание найти мне одеяло. Душа справилась одна, без меня. Баба пошла за кулисы, принесла байковые лохмотья в бурых пятнах и накинула на меня. Душа-проказница-озорница выговорила у спецбабы нарушение режима моего умирания. Впрочем, она ж моя душа и ведет себя непокорно. Понимаю. Я ей простой земной фидуциар.
Писатель — сорок швов, лед и реанимация — о читателях думать не обязан, ибо читатель может ходить. Говорить с теплыми живыми писателю пока не о чем. Кстати, до сих пор не о чем, хотя прошло десять лет.
Предчувствиям не верю, и примет
Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда
Я не бегу. На свете смерти нет:
Бессмертны все. Бессмертно все. Не надо
Бояться смерти ни в семнадцать лет,
Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
Мы все уже на берегу морском,
И я из тех, кто выбирает сети,
Когда идет бессмертье косяком.
Тарковский здесь, разумеется, позднейшая вставка. В холодильнике стихов не было. В памяти штиль и тишина, я одна. Я слышу свой голос внутри головы, ему просторно, пусто, спокойно. На вершине моей пустоты пирамидион, сходящийся в точку, фермата.
…Покровы байковые хилы, но они есть. Температура под Плеядами повышается. Я, трансгендерный макет сверхчеловека, немотствую. У макета нет пола и гендерных проблем. Мой momento de la verdad. Момент истины. Абсолют. Душа не имеет пола. Оказывается, не имеет, теперь я знаю. Знаю. Вот в чем дело! Вот где собака.
Под кусками рванины, ледяным блином и стоячим космосом холода я все равно голая, но победе в зубы не смотрят. Я уже не одна с Богом. Со мной герольд — моя бесполая, самоуправная. Мы впервые дистанцировались по жизненно важному делу — за одеялом. А то любовь, любовь! Заладила, как попугай. Что связывает нас в данную минуту, сказать и трудно, и нечем, но переговоры моя-душа vs баба-в-чем-дело меня как холодного наблюдателя восхитили. Уважаю! — говорю душе и пытаюсь зазвать и запихнуть ее обратно, и мигом выясняется страшное: я не бог, я не умею правильно вживлять души. Не лезет.