Потому что русская армия состояла не только из полковых командиров и штабных франтиков, в ней были другие офицеры, в ней были солдаты, и этими «несколькими батальонами» командовал Багратион.
Из-за ошибки Мюрата французы и русские некоторое время стояли друг против друга, договорившись о перемирии на три дня и не веря в это перемирие. Но вот Мюрат получил грозное письмо Наполеона, угадавшего, что под Шенграбеном стоит не вся армия Кутузова, а лишь небольшой отряд, и приказавшего немедленно вступить в бой. Русские войска ещё раскладывали костры, варили кашу, философствовали, когда «в воздухе послышался свист; ближе, ближе, быстрее и слышнее, слышнее и быстрее… Земля как будто ахнула от страшного удара».
«Началось! Вот оно!» – думал князь Андрей…
«Началось! Вот оно! Страшно и весело!» – говорило лицо каждого солдата и офицера.
«Выражение: „Началось! Вот оно!“ было даже и на крепком карем лице князя Багратиона с полузакрытыми, мутными, как будто невыспавшимися глазами».
По мнению Толстого, история идёт вперёд независимо от воли отдельных людей, называемых великими; ход истории складывается из поступков множества людей, которые невозможно направить, предугадать заранее, запланировать, и настоящий полководец не должен во время боя навязывать свою волю; он только наблюдает происходящее, а события движутся по воле истории.
Вот почему Толстой подчёркивает неподвижность лица Багратиона и его почти равнодушное отношение к докладам князя Андрея, которого удивляет, что «приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, что всё, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что всё это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями».
Толстой старается убедить нас в справедливости своей исторической теории, но сам же и разубеждает: он, севастопольский офицер, знает войну и пишет о ней с той мерой правды, которая неодолимо пробивается через его собственные теории.
Если Багратион, не отдавая никаких приказаний, только подчиняется «необходимости, случайности и воле частных начальников», то почему тогда князю Андрею так радостно видеть на его неподвижном лице то же выражение, что и на лицах всех солдат и офицеров? Почему, заметив старую, каких теперь не носят, шпагу Багратиона, князь Андрей «вспомнил рассказ о том, как Суворов в Италии подарил свою шпагу Багратиону, и ему в эту минуту особенно приятно было это воспоминание»? Почему, наконец, «начальники, с расстроенными лицами подъезжавшие к князю Багратиону, становились спокойны, солдаты и офицеры весело приветствовали его и становились оживлённее в его присутствии»?
Потому что Толстой-художник опровергает философию Толстого. Вот как он описывает Багратиона в разгар сражения: «Лицо его выражало ту сосредоточенную и счастливую решимость, которая бывает у человека, готового в жаркий день броситься в воду и берущего последний разбег. Не было ни невыспавшихся, тусклых глаз, ни притворно глубокомысленного вида: круглые, твёрдые, ястребиные глаза восторженно и несколько презрительно смотрели вперёд…»
Если воля отдельного человека ничего не решает, то зачем Багратион, проговорив: «С богом!» и «слегка размахивая руками, неловким шагом кавалериста, как бы трудясь, пошёл вперёд по неровному полю» – и потом, оглянувшись, закричал: «Ура!»?
Затем, что этим он подал сигнал к атаке: «Обгоняя князя Багратиона и друг друга, нестройно, но весёлою и оживлённою толпой побежали наши под гору за расстроенными французами».
Князь Андрей, испытывая большое счастье, шёл рядом с Багратионом, следом шли другие офицеры и солдаты, началась атака русских, и воля крепкого человека с тёмным лицом и ястребиными глазами стала волей истории.
13. Мужество
В первой же главе – точнее, в первой же фразе о войне 1805 года Толстой вполне отчётливо дал понять, что война эта не нужна ни австрийскому, ни русскому народу и тем отличается от будущей Отечественной войны 1812 года.
В учебнике истории мы читаем, что такие войны называются несправедливыми, в отличие от справедливых войн, когда народ встаёт на защиту своей родины.
Так почему же тогда нам всё-таки важно знать, что и в этой войне наши предки с честью выдержали натиск французов, и горько нам будет читать о позоре Аустерлица, и мы так радуемся, узнав о мужестве русских солдат, признанном самим Наполеоном?
По многим причинами, и одна из них – та, что война 1805 года оказалась подготовкой, проверкой перед другой войной, когда речь шла о судьбе нашей родины. И ещё потому, что существует понятие долга; оно может быть недоступно Жеркову, но его знает Долохов, не говоря уж о князе Андрее и Денисове, и Багратионе, и тысячах людей, пришедших к Шенграбену с сознанием, что их долг – сражаться с французами на австрийской земле, поскольку они – солдаты и офицеры государства, вступившего в войну с Наполеоном.
И наконец, потому, что война 1805 года оказалась очень важным событием в жизни героев романа; каждый из них придёт на этой войне к выводам, важным, казалось бы, только для него – но эти выводы важны и для Толстого, и для нас. Особенно это заметно, если задуматься о поведении Николая Ростова.
Первым «делом» Ростова была переправа через Энс, где он хотел одного: показать всем, и в особенности полковому командиру, которого он ещё вчера собирался вызвать на дуэль из-за истории с Теляниным, – показать всем свою храбрость. Он боялся только отстать от солдат, быть незамеченным, не б р о с и т ь с я в глаза своей храбростью. Опасности он ещё не чувствовал, не понимал, бежал посреди моста и добился этим только сердитого окрика полкового командира.
Но потом, когда вокруг стали падать люди, а «рубить (как он всегда воображал себе сражение) было некого», Ростов вдруг увидел кровь и услышал стоны, и понял, что его тоже могут убить, и взмолился: «Господи боже! Тот, кто там, в этом небе, спаси, прости и защити меня!»
Ему стало нестерпимо стыдно. «Всё кончилось; но я трус, да, я трус», – подумал Ростов.
Нет, он не трус – уже потому, что б о и т с я б ы т ь т р у с о м и стыдится своего страха, и хочет преодолеть его. Денисов и остальные понимают «то чувство, которое испытал в первый раз необстрелянный юнкер», – каждый из них когда-то испытал то же самое…
В бою под Шенграбеном Ростов сначала чувствует уже знакомое ему напряжённо-счастливое оживление, ему не терпится, он бросается вперёд, становится всё веселее и веселее…
«Ох, как я рубану его», – думал Ростов. – «Ну, попадись теперь кто бы ни был…»
Но вот началась атака – лошадь под ним убита, и все солдаты уже впереди, а он один стоит посреди поля, рука его неподвижно повисла, навстречу ему бегут люди. «Они мне помогут!» – думает он и вдруг узнаёт в них французов.
Вот здесь в Ростове просыпается ужас. То, что он думает в эти страшные минуты, очень понятно: «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?» (Курсив Толстого. – Н. Д.)
«Он схватил пистолет и, вместо того чтобы стрелять из него, бросил им в француза и побежал к кустам что было силы. Не с тем чувством сомнения и борьбы, с каким он ходил на Энский мост, бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак. Одно нераздельное чувство страха за свою молодую, счастливую жизнь владело всем его существом».
Так что же, на самом деле, он трус, хуже которого нет? Может быть, именно Николай Ростов, «с чувством зайца, убегающего от собак», несущийся к кустам, точнее всего покажет нам, что мужество не просто, что нельзя судить о человеке сплеча, с размаху… Мы увидим в следующих главах, как он станет храбрым офицером. Не сразу рождается мужество, и та простая схема, по которой хотел жить Ростов: беги, руби, весело, вперёд, я не дипломат; ох, и рубану – эта простая схема неосуществима.
Потому что у человека и в самом деле одна жизнь; ему о ч е н ь жаль расставаться с ней, и чувство самосохранения, свойственное всему живому, сильно в каждом человеке. Так естественны мысли Ростова: м е н я убьют? «Меня, кого так любят все?» – и сам он любит себя, здорового, молодого, жаждущего жизни, веселья, любви…
Много позднее Ростов научится преодолевать и страх, и чувство самосохранения. Но уже сейчас он хочет, он старается быть смелым. Залогом его будущей храбрости станет короткая мысль: «Да, я трус». Если человек имеет мужество назвать себя трусом, то рано или поздно он преодолеет страх. Вот Жерков не анализирует своих поступков и ничего не стыдится, когда скачет что есть сил оттуда, где опасно.
В главах, рисующих Шенграбенскую битву, мы по-новому узнали всех, с кем были знакомы раньше. Но одного человека мы узнали здесь впервые.
Вот он сидит, сняв сапоги, в одних чулках, в палатке маркитанта – маленький, грязный и худой артиллерийский офицер, капитан Тушин. «Большими, умными и добрыми глазами» он смотрит на вошедших начальников, конечно, недовольных его видом, и пытается шутить: «Солдаты говорят: разумшись ловчее», – и смущается, чувствуя, что шутка не удалась.
Толстой делает всё, чтобы капитан Тушин предстал перед нами в самом негероическом, даже смешном виде. И князь Андрей замечает в фигурке (даже не в фигуре) артиллериста «что-то особенное, совершенно не военное, несколько комическое, но чрезвычайно привлекательное».
Но этот смешной человек окажется героем, и князь Андрей справедливо скажет о нём: «Успехом дня мы обязаны более всего действию этой батареи и геройской стойкости капитана Тушина с его ротой».
Когда Мюрат уже приказывает зарядить пушки, капитан Тушин, не подозревая об этом, сидит в балагане с офицерами и рассуждает о том, что ждёт нас после смерти. Князь Андрей, проезжая мимо, останавливается, потому что «звук голосов из балагана поразил его таким задушевным тоном, что он невольно стал прислушиваться». Этот тон определяет, конечно, Тушин с его приятным голосом, с манерой называть собеседника голубчиком. И вот что он говорит: «Коли бы возможно было знать, что будет после смерти, тогда бы и смерти из нас никто не боялся…