А всё боишься… Боишься неизвестности, вот чего. Как там ни говори, что душа на небо пойдёт… ведь это мы знаем, что неба нет, а есть атмосфера одна». (Курсив мой. – Н. Д.)
Этот разговор не был закончен: «в воздухе послышался свист…» Началось сражение, и первым выскочил из балагана капитан Тушин.
В бою он выглядит так же негероически, как до боя. «Небольшой сутуловатый человек, офицер Тушин, спотыкнувшись на хобот, выбежал вперёд, не замечая генерала и выглядывая из-под маленькой ручки.
– Ещё две линии прибавь, как раз так будет, – закричал он тоненьким голоском… – Второе, – пропищал он. – Круши, Медведев!
Багратион окликнул офицера, и Тушин, робким и неловким движением, совсем не так, как салютуют военные, а так, как благословляют священники, приложив три пальца к козырьку, подошёл к генералу». (Курсив мой. – Н. Д.)
Но этот маленький спотыкающийся человек, поразмышляв о бое так же, как он размышлял о смерти, «посоветовавшись с своим фельдфебелем Захарченком, к которому имел большое уважение, решил, что хорошо было бы зажечь деревню», и зажёг её, и именно это остановило французов.
Пока два полковых командира показывали друг другу свою храбрость, пока Жерков искал генерала там, где его не могло быть, пока Долохов призывал начальника «попомнить» его подвиги, капитан Тушин, «оглушаемый беспрерывными выстрелами, заставлявшими его каждый раз вздрагивать… бегал от одного орудия к другому, то прицеливаясь, то считая заряды… и покрикивал своим слабым, тоненьким, нерешительным голоском… солдаты, большею частью красивые молодцы (как и всегда в батарейной роте, на две головы выше своего офицера…), все, как дети… смотрели на своего командира, и то выражение, которое было на его лице, неизменно отражалось на их лицах». (Курсив мой. – Н. Д.)
Тушин в бою нисколько не меняется: он по-прежнему склонен размышлять, движения его неловки, он вздрагивает от звуков выстрелов, но здесь его мысли приобретают другой характер.
Он уже не думает о смерти: «мысль, что его могут убить или больно ранить, не приходила ему в голову». Но «у него в голове установился свой фантастический мир, который составлял его наслаждение в эту минуту».
Французские пушки представляются ему трубками, снаряды – мячиками, французы – муравьями; свою большую пушку он называет Матвеевной, а самого себя он видит «огромного роста, модным мужчиной, который обеими руками швыряет французам ядра».
Так что же такое героизм и что это значит: мужество, если героем оказывается маленький, пугливый, слабый человек, только воображающий себя сильным мужчиной?
Толстой прошёл осаду Севастополя и знал войну. Он знал: те лгут, кто говорит, что ничего не боится. Боятся все, но не все умеют победить свой страх, а мужество в том и заключается, чтобы, вздрагивая от выстрелов, не бежать оттуда, где опасно, но делать своё дело.
Всегда очень обидно читать, как накидывается на Тушина штаб-офицер, добравшийся, наконец, до него с приказом отступать: «Что вы, с ума сошли?..» Не потому обидно, что он кричит на Тушина, а потому, что Тушин пугается его и не может победить э т о г о своего страха.
«Ну, за что они меня?.. – думал про себя Тушин, со страхом глядя на начальника.
– Я… ничего… – проговорил он, приставляя два пальца к козырьку. – Я…»
К счастью, в это время близко пролетело ядро, штаб-офицер поворотил лошадь и поскакал прочь, а вместо него приехал князь Андрей. «Он передал приказание и не уехал с батареи».
Тушин вздрагивает от выстрелов – и делает своё дело. Князь Андрей тоже «почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его. „Я не могу бояться“, – подумал он и медленно слез с лошади между орудиями». (Курсив мой. – Н. Д.)
Они очень разные. Тушин и князь Болконский. В мирной жизни между ними нет ничего общего, и гордый князь, может быть, не снизошёл бы до разговора с артиллерийским капитаном, да и негде было бы им встретиться. Но здесь, сведённые вместе войной, они молча делают своё дело: «Оба были так заняты, что, казалось, и не видели друг друга». Здесь они похожи тем главным, чего требует война от человека, осознанной князем Андреем и не осознанной Тушиным мыслью: «Я не могу бояться», умением победить свой страх.
И Тушин чувствует это единство. Когда всё кончилось и князь Андрей протянул ему руку, Тушин говорит те же слова, какие сказал бы своему фельдфебелю Захарченко.
«– До свидания, голубчик, – сказал Тушин, – милая душа! прощайте, голубчик, – сказал Тушин со слезами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза».
Слёзы эти понятны. Кончился взлёт страшного напряжения, кончился его Тулон, больше не нужно быть героем, и он опять превратился в маленького робкого человека.
Таким он и стоит перед Багратионом в тесной избе, где собралось всё начальство; на бедного капитана устремлено столько глаз – немудрено, что он споткнулся о древко взятого сегодня французского знамени и вызвал смех, причём «громче всех слышался голос Жеркова».
Читать эту сцену горько, и стыдно, и страшно: почему же так? Почему трус Жерков сидит здесь и смеётся громче всех, а герой Тушин, дрожа, стоит перед Багратионом, едва имея силы выговорить: «Не знаю… ваше сиятельство… людей не было, ваше сиятельство».
Невольно вспоминается ещё один герой Шенграбенского сражения, знакомый нам со смотра в Браунау. Здесь он появился в ту самую минуту, когда солдаты поддались панике и побежали…
«Всё казалось потеряно. Но в эту минуту французы, наступавшие на наших, вдруг, без видимой причины, побежали назад, скрылись из опушки леса, и в лесу показались русские стрелки. Это была рота Тимохина, которая одна в лесу удержалась в порядке и, засев в канаву у леса, неожиданно атаковала французов. Тимохин с таким отчаянным криком бросился на французов и с такой безумною и пьяною решительностью, с одной шпажкой, набежал на неприятеля, что французы, не успев опомниться, побросали оружие и побежали». (Курсив мой. – Н. Д.)
Только благодаря Тимохину русские имели время опомниться: «Бегущие возвратились, батальоны собрались…»
Так вёл себя в бою тот самый Тимохин, который на смотре в Браунау «всё больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь своё спасение».
Так что же такое мужество, если храбрец, которого ещё с Измаила запомнил Кутузов, оставаясь храбрецом в бою, вытягивается перед начальством, дрожа от страха, а капитан Тушин, не думавший об опасности под вражескими ядрами, теряет дар речи, стоя перед Багратионом?
Мужество разнообразно. И есть немало людей, безудержно храбрых в бою, теряющих свою храбрость в будничной жизни. Их поведение не всегда можно назвать трусостью; тут другое. На поле боя человек знает, как он должен себя вести и что от него требуется. В обычной жизни случается иное: именно то, что человек должен сделать, повинуясь своей совести, может вызвать недовольство других людей. Вот чьё мужество в бою и в штабе одинаково – это князь Андрей. Он и здесь может приказать себе: «Я не могу бояться»; он одно знает: как отступить в бою, так и промолчать перед начальством – значит унизить своё человеческое достоинство, потому и заступается за Тушина.
«– Вот спасибо, выручил, голубчик, – сказал ему Тушин», и князю Андрею стало грустно и тяжело, как грустно и тяжело было нам читать о вызове Тушина к Багратиону.
Мы ещё раз встретимся с Тушиным в госпитале, где он выйдет нам навстречу с пустым рукавом, потому что потеряет руку в одной из следующих битв. Больше мы уже не увидим его на страницах романа, но навсегда запомним то, чему он научил нас: если хочешь стать храбрым, задача не в том, чтобы не бояться. Нужно только знать: бояться стыдно, на это я не имею права; я должен преодолеть свой страх, я не могу поступить иначе. Вот эта невозможность поступить иначе и называется мужеством.
14. Старики
Ничто не может изменить спокойной, деятельной и размеренной жизни старого княжеского дома в Лысых Горах. «Те же часы, и по аллеям прогулки… Станок…» И, как всегда, рано утром величественный маленький старик в «бархатной шубке с собольим воротником и такой же шапке» выходит гулять по свежему снегу.
Он стар, князь Болконский, он заслужил этот покой, эту расчисленную, им самим составленную жизнь. Но не нужно думать, что старики только и мечтают о покое. Разные бывают старики, как разные молодые; и кто знает, о чём думает Николай Андреевич, читая ежедневные письма сына, не рвётся ли он всем сердцем туда, на австрийские поля, не вспоминает ли великого Суворова, не мечтает ли о с в о ё м Тулоне, – он стар, но он жив, и полон душевных сил.
Душевных, но не физических. Приходится смиряться с тем, что не можешь легко, как прежде, вскочить на коня и скакать под пулями наперерез врагу. Приходится смиряться с тем, что мысль работает не так быстро, как раньше, и убывают силы, и нет тебе места там, где прежде без тебя казалось невозможно…
Он потому и труден, этот старик, что не может – как ни старается – примириться со своей беспомощностью. Но, сколько есть сил, он будет полезен России – вот его записки, в них его опыт, его ум, его знания. Сыну – он всё знает о войне, куда ушёл сын; он ещё может дать совет, оградить и подсказать, и направить. Дочери – как сложится её судьба; ведь, к несчастью, все они выходят замуж, и её не минует, но он не отдаст дочь первому светскому шаркуну; он на страже – и сам себе не признается никогда, что н и к о м у не хочет отдать дочь, что не может представить без неё своей стариковской, наполненной полезными делами, но одинокой жизни.
Давно, когда он был молод, силён и деятелен, среди многих радостей, заполнявших его жизнь, были дети: Андрюша и Маша для матери; уже тогда – князь Андрей и княжна Марья для него. Они были маленькие и принадлежали ему; он воспитывал их, как понимал; хотел вырасти