«Князь Андрей понял, что это было сказано о нём и что говорит это Наполеон… Он знал, что это был Наполеон – его герой, но в ту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило между его душой и эти высоким бесконечным небом с бегущими по нём облаками…»
Что же понял князь Андрей на поле Аустерлица? Нет, он не пришёл к богу, как мечтала сестра, княжна Марья, надевая на него образок, отнятый, а теперь, после разговора с Наполеоном, возвращённый французскими солдатами. Вера княжны Марьи кажется князю Андрею слишком ясной и простой, всё на самом деле сложнее. Но одно он понял под высоким и добрым небом: прежние стремления к славе, к любви людской суетны и потому ничтожны. Что-то другое должен человек искать в жизни, но что?
II
Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей шла, как и всегда, независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте и вне всех возможных преобразований.
1. Обед в честь Багратиона
Поражение под Аустерлицем произвело в Москве странное впечатление. Сначала все недоумевали и старались не говорить о войне. «Но через несколько времени… были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты».
Надо сказать, что среди этих причин, найденных московскими «тузами» из Английского клуба, некоторые были справедливы: действительно, войска плохо снабжались продовольствием; действительно, молод и неопытен был царь. Но главной причиной поражения московские болтуны объявили «неспособность» Кутузова и, чтобы подчеркнуть нерасположение к нему, воздавали почести другим героям войны – в особенности Багратиону.
Война не кончилась, но приостановилась. После победы при Аустерлице Наполеон мог свободно диктовать свои условия австрийскому императору Францу. Он потребовал, чтобы русские войска ушли из Австрии, и это было выполнено. Наполеон заключил с Австрией выгодный для себя мир и отправился в Париж, а русские войска вернулись на родину, и многие офицеры получили отпуск, в том числе Денисов, Ростов и Долохов, уже к Аустерлицу вернувший себе офицерский чин.
И вот они все трое – блестящие победители, как будто не было Аустерлица, – сидят на обеде, устроенном членами Английского клуба в честь Багратиона.
«– Право, папенька, я думаю, князь Багратион, когда готовился к Шенграбенскому сражению, меньше хлопотал, чем вы теперь», – сказал Николай Ростов отцу накануне обеда и был прав: Илья Андреевич сбился с ног. Один только список того, что он заказывает для празднества, производит ошеломляющее впечатление: «Гребешков, гребешков в тортю положи… стерлядей больших… Ах, отцы мои!.. Да кто же мне цветы привезёт?.. Скачи ты, Митенька, в подмосковную… чтобы мне двести горшков тут к пятнице были… Надо ведь ещё песенников. Музыка у меня есть, да цыган, что ли, позвать?.. Возьми ты сейчас сани парные и ступай ты к Безухову и скажи, что граф, мол, Илья Андреевич прислали просить у вас земляники и ананасов свежих… а оттуда, вот что, поезжай ты на Разгуляй… найди ты там Ильюшку-цыгана…»
Нет ничего дурного в том, что хлебосольный старый граф, вкладывая свои деньги, изо всех сил старается как можно лучше устроить обед в честь героя войны. Невнятное раздражение возникает, когда читаешь, какие рассказы ходят о каждом из гостей. «Тот спас знамя, тот убил пять французов, тот один заряжал пять пушек. Говорили и про Берга, те, которые не знали его, что он, раненный в правую руку, взял шпагу в левую и пошёл вперёд. Про Болконского ничего не говорили, и только близко знавшие его жалели, что он рано умер…»
Илья Андреевич Ростов, и младший сын его Петя, жадно слушающий рассказы о войне, и штатский Пьер, и старики из Английского клуба – все они, конечно, свято верят этим рассказам. Но мы-то, знающие, как всё было на самом деле, – мы видим, что война отражается в московских разговорах, как в кривом зеркале: неверно, уродливо. Героем выглядит Берг! Как исказилось бы лицо князя Андрея, если бы он вошёл в заполненные гостями комнаты клуба, услышал этот «стон разговаривавших голосов», увидел это движение мундиров, фраков и кафтанов, снующих, «как пчёлы на весеннем пролёте…»
Сам Багратион чувствует себя растерянным «в новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с Георгиевской звездой», с только что подстриженными волосами и бакенбардами, с наивно-праздничной улыбкой, придающей «даже несколько комическое выражение его лицу». В дверях его стараются пропустить вперёд, он останавливается – происходит нелепая сцена; наконец Багратион проходит вперёд.
«Он шёл, не зная, куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету приёмной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шёл перед Курским полком в Шенграбене». Николая Ростова он узнал и сказал ему «несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день».
Толстой не жалеет иронии, описывая положение Багратиона во время обеда. Ему подносят на серебряном блюде стихи. «Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтобы он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно, обеими руками, взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто-то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так идти к столу) и обратил его внимание на стихи. „Ну и прочту“, – как будто сказал Багратион и, устремив усталые глаза на бумагу, стал читать с сосредоточенным и серьёзным видом…»
Багратион – замечательный полководец, герой. Но в «Войне и мире» у меня есть к нему один счёт – за Тушина. Не могу простить ему маленького капитана Тушина, испуганно стоящего перед ним в штабной избе под Шенграбеном. И вдруг – странное дело – Багратион в Английском клубе начинает напоминать Тушина. Никто его не ругает, не разносит – наоборот, все его чествуют, посвящают ему стихи и кантаты; но он теряется не меньше, чем Тушин в штабе, и неприятна ему вся эта показная пышность, и чем-то, наверное, всё-таки приятна…
Идёт обед, посвящённый Багратиону. Но у людей, сидящих за столом, свои дела, свои отношения между собой. Эти дела и отношения невольно врываются в торжественный ритм обеда и затмевают его, они уже важнее для людей, чем война, которая была вчера, а сегодня отошла в прошлое.
2. Долохов
Вот как мы видим его впервые – пьяного, в белой рубашке, на рассвете, в шумной компании Анатоля Курагина: «Долохов был человек среднего роста, курчавый и с светлыми голубыми глазами… Он не носил усов, как и все пехотные офицеры, и рот его, самая поразительная черта его лица, был весь виден… В середине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что-то вроде двух улыбок… и всё вместе, а особенно в соединении с твёрдым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица».
Эти светлые голубые глаза, этот твёрдый, наглый и умный взгляд мы увидим много раз: на смотре в Браунау, и в бою под Шенграбеном; во время дуэли с Пьером, и у зелёного карточного стола, за которым Ростов проиграет Долохову сорок три тысячи, и у ворот дома на Старой Конюшенной, когда сорвётся попытка Анатоля увезти Наташу, и позже, в войну 1812 года, когда отряд Денисова и Долохова спасёт из французского плена Пьера, но в бою за пленных погибнет мальчик, Петя Ростов, – тогда жестокий рот Долохова скривится, и он отдаст приказание: всех захваченных французов расстрелять.
Долохов – самый непонятный, самый таинственный из всех героев «Войны и мира». Мы восхищаемся его безрассудной храбростью, его внезапно и коротко прорывающейся нежностью; нас пугает его жестокость, нам хочется постичь этот загадочный характер.
Что же он такое на самом деле, Фёдор Долохов?
Он «был небогатый человек, без всяких связей. И не смотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что Анатоль и все знавшие их уважали Долохова больше, чем Анатоля».
Ему не на что и не на кого рассчитывать – только на себя. Развлекались втроём: Долохов, Анатоль и Пьер – «достали где-то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина с спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нём…» Чем же всё это кончилось?
Долохов был офицером – и потому его разжаловали в солдаты. Пьер нигде не служил, его нельзя было разжаловать, но наказанье его постигло лёгкое, – видимо, из уважения к умирающему отцу. Анатоль был офицером – его не разжаловали. Долохов запомнил это и Анатолю, и Пьеру.
Ещё один урок он получил на войне. Встретив Жеркова, принадлежавшего раньше к его «буйному обществу», он убедился, что Жерков «не счёл нужным узнать его» в солдатской шинели. Этого Долохов тоже не забыл – и когда Жерков, после разговора Кутузова с разжалованным, радостно приветствовал Долохова, тот отвечал подчёркнуто и холодно.
Так на наших глазах складывается характер, формируется жестокий и эгоистичный человек, одинокий, как волк. Первые же слова, которые мы услышали от Долохова, были жестоки. Пьяный Пьер пытался повторить его «подвиг»: выпить бутылку рома, сидя на открытом окне. Анатоль пытался удержать Пьера.
«– Пускай, пускай, – сказал Долохов улыбаясь».
После этого прошёл год – очень нелёгкий год солдатчины, трудных походов и не менее трудных смотров. Мы видели, как Долохов отстаивал своё достоинство перед смотром в Браунау и как настойчиво напоминал генералу о своих заслугах в Шенграбенском бою. Он чудом не погиб на льду австрийских прудов, приехал в Москву и поселился в доме Пьера. Как раньше он не жалел Пьера, так не жалеет и теперь: живя в его доме, он завёл роман с его женой. Не влюбился в неё, не полюбил – это бы хоть в какой- то степени его оправдывало. Нет, Элен так же безразлична ему, как другие светские женщины, он просто развлекается и, может быть, мс