Ещё утром она бегала по дому с куклой и беспричинно смеялась, спрятав лицо в одежде матери. Потом подсматривала и подслушивала разговор Николая и Сони – это нехорошо, Наташа знает, что нехорошо, но не может удержаться – очень интересно! Потом было объяснение с Борисом, и всё решилось навсегда, и это было счастье. За обедом она поспорила с Петей, что при всех взрослых гостях спросит, какое будет пирожное, – и спросила, и пререкалась через стол с самой Марьей Дмитриевной, которой все боятся, а Наташа не боится.
После обеда выяснилось, что куда-то пропала Соня, и Наташа нашла её, плачущую на сундуке в коридоре, и сама, «распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребёнок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала».
Вовсе не одна только жизнерадостность переполняет её – и сочувствие, и жалость к Соне, и злится она на Веру, услышав Сонины сбивчивые слова, она сразу догадалась, что не обошлось без Веры, что уж непременно Вера сказала что-то неприятное…
И это умение утешить: «Соня, ты не верь ей, душенька, не верь. Помнишь, как мы все втроём говорили с Николенькой… Я уже не помню как, но помнишь, как было хорошо и всё можно…»
Через несколько минут она уже поёт с братом «Ключ», потом танцует с Пьером, сидит на виду у всех с веером, как большая, – и, забыв в одно мгновенье, что она большая, дёргает «за рукава и платье всех присутствовавших», чтобы смотрели на танцующего папеньку…
Читая о тринадцатилетней Наташе, я всегда вспоминаю другую героиню Толстого – умную, взрослую Анну Каренину, едущую в поезде и читающую английский роман. «Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить за отражением жизни других людей. Ей слишком самой хотелось жить. Читала ли она, как героиня романа ухаживала за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом… ей хотелось это делать самой».
Вот это же стремление всё делать самой, чувствовать за всех, всюду поспевать, всё видеть, во всём участвовать – это страстное желание жить переполняет Наташу. Вероятно, от этого она так обострённо чутка: угадывает по интонациям и выражениям лиц то, чего не видят даже взрослые люди.
Когда придёт письмо от Николая, Наташа сразу догадается об этом и вырвет у Анны Михайловны всю правду «с условием не говорить никому.
– Честное, благородное слово, – крестясь, говорила Наташа, – никому не скажу, – и тотчас же побежала к Соне».
Для Сони известие имело свой прямой смысл: Николай был ранен, это горе. Для Наташи горестная сторона только что открылась, но она тут же отмела её: «Немножко ранен, но произведён в офицеры; он теперь здоров, он сам пишет…»
Для неё важно другое – произошло событие: письмо, известие о ране, о производстве в офицеры; а жизнь для неё – это цепь событий, в которых можно участвовать, – неважно, радостные это события или горестные: важно, чтобы они происходили, чтобы всё двигалось и требовало её, Наташиных, усилий…
«– Ты его помнишь? – после минутного молчания вдруг спросила Наташа… – И я помню Николеньку, я помню, – сказала она. – А Бориса не помню. Совсем не помню…»
Как же так? Ведь «навсегда, до самой смерти…» Вот Соня, почти ровесница Наташи, говорит: «Что бы ни случилось с ним, со мной, я никогда не перестану любить его – во всю жизнь» – и это будет правдой. А Наташа так не умеет; ей ещё нужно научиться любить и пройти через горькие ошибки, но зато уж и любовь её будет полной, не такой, как тихая, преданная и бескрылая любовь Сони.
Наташе пятнадцать лет. Она встречает приехавшего в отпуск брата: «…держась за полу его венгерки, прыгала, как коза, всё на одном месте и пронзительно визжала».
«– Голубчик, Денисов! – взвизгнула Наташа, не помнившая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцеловала его».
Она уже не та девочка с «маленькими ножками в кружевных панталончиках» – взрослый Денисов видит в ней девушку, но девочка живёт в ней и заставляет совершать все эти не светские, не очень приличные поступки: визжать, целовать Денисова и непрестанно смеяться, потому что «она не в силах была удерживать своей радости, выражавшейся смехом». Чтобы доказать Соне свою любовь, она разожгла на огне линейку и прижала к руке. Зная добропорядочную Соню, мы не сомневаемся, что она протестовала и возмущалась, – Наташе это неважно: она не столько доказывает Соне свою любовь, сколько себе – своё мужество.
Пятнадцатилетняя Наташа задаёт себе вопросы, которые никогда не придут в голову ни её сестре Вере, ни Жюли Курагиной, ни Элен: что благородно, что неблагородно, как м о ж н о и как н е л ь з я поступать. Она в восторге, когда Соня решает освободить Николая от данного ей слова. «Ежели ты… считаешь себя связанным словом, то выходит… что ты всё-таки насильно на ней женишься, и выходит совсем не то», – объясняет она брату.
Вот ещё один секрет её очарования: у неё есть свой мир, и в этом мире огромное место занимают люди, она чутьём понимает их; то, что недоступно старшему брату, прошедшему войну, ясно ей, пятнадцатилетней девочке. «За Долохова она чуть не поссорилась с братом. Она настаивала на том, что он злой человек, что в дуэли с Безуховым Пьер был прав, а Долохов виноват, что он неприятен и неестествен».
Объяснить, логически доказать Наташа не умеет, потому что понимает людей не умом, а сердцем. Но сердце подсказывает ей всегда верно.
Когда Николай вернулся домой после проигрыша, Наташа «мгновенно заметила состояние своего брата… но ей самой было так весело в ту минуту… что она… нарочно обманула себя» и вернулась к пению. И всё-таки, сама того не зная, Наташа поёт для брата и этим помогает ему. «Что ж это такое? – подумал Николай, услыхав её голос… – Что с ней сделалось? Как она поёт нынче? – подумал он… – Всё это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь, – всё это вздор… а вот оно настоящее… Ну, Наташа, ну, голубчик! ну, матушка!.. Как она это si возьмёт… Взяла? Слава богу!»
Когда Денисов внезапно сделал Наташе предложение, она и его поняла. «Ведь я знаю, что он не хотел сказать, да уж нечаянно сказал», – говорит она матери, только того не понимая, что это её пение перевернуло душу Денисова, и, погрузившись в её радостный мир, он уже не мог отказаться от него.
Этот же светлый, счастливый, поэтический мир Наташи почувствует в Отрадном князь Андрей. Он ещё не готов полюбить, он только недоумевает: «Чему она так рада?» и огорчается: «Дела нет до моего существования!», когда Наташа ночью заставляет Соню петь, и высовывается из окна, и опять будит Соню: «Ведь эдакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало».
1809 год. Наташе шестнадцать лет – и приезжает Борис: «Он ехал с твёрдым намерением ясно дать почувствовать и ей и родным её, что детские отношения между ним и Наташей не могут быть обязательством ни для неё, ни для него». Но, увидев её, он потерял голову, потому что перед ним тоже открылся этот её мир света, радости и добра. Он забыл все свои планы жениться на богатой невесте, перестал ездить к Элен, и Наташа «казалась по-старому влюблённой в Бориса». Но с матерью она говорит о нём так: «скажите, мама. Он мил?.. Ну, не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело… И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моём вкусе – он узкий такой, как часы столовые… Вы не понимаете?.. Узкий, знаете, серый, светлый…
– Что ты врёшь! – сказала графиня».
Она не врёт, а очень точно понимает Бориса: узкий, серый, светлый. Просто она ещё не умеет любить, только ждёт любви. Борис нужен ей потому, что восхищается ею: «Мама, а он очень влюблён? Как, на ваши глаза? В вас были так влюблены?» Сама же она вернувшись к себе от матери, думает не о нём, а о себе, воображая, что ею восхищается «какой-то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина».
Он ещё не пришёл, этот мужчина, но Наташа понимает: это не Борис. И он придёт, потому что настал час, когда Наташа полюбит.
9. Князь Андрей
После свидания с Пьером князь Андрей продолжал жить в деревне так же безвыездно, как и раньше. Но внутренняя жизнь его изменилась: он много читал, следил за всеми событиями, много думал.
Мысль о том, что он может воскреснуть к новой жизни, любви, деятельности, – мысль эта неприятна ему. Поэтому, увидев на краю дороги старый корявый дуб, как будто не желающий расцветать и покрываться новыми листьями, князь Андрей грустно соглашается с ним: «Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб… пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, – наша жизнь кончена!»
Ему тридцать один год, и всё ещё впереди, но он искренне убеждён, что «ему начинать ничего… не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая».
Наташа ли вошла в эту жизнь и перевернула её, или князь Андрей, сам того не зная, был уже готов к тому, чтобы воскреснуть душою?
Вероятно, и то, и другое справедливо. Ведь когда он приехал по делам в имение Ростовых и увидел Наташу, его только встревожила её неистребимая жажда жизни. «Чему она так рада?.. И чем она счастлива?» – думал князь Андрей, невольно завидуя этому уменью быть счастливой.
Но после встречи с Наташей князь Андрей иными глазами смотрит вокруг себя – и старый дуб теперь подсказывает ему совсем другое.
«Да где он? – подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и, сам того не зная… любовался тем дубом, которого он искал… Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого горя и недоверия – ничего не было видно».
Казалось бы, он приходит к тому же, к чему пришёл Пьер: «Надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь… чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!» Но он не просто старше и опытнее Пьера; князь Андрей – другой человек, более зрелый и умеющий доводить до конца свои решения. Поэтому в деревне ему удалось то, что не удавалось Пьеру; поэтому через два месяца после встречи со старым дубом он уехал в Петербург, чтобы быть полезным людям.