С этими словами Пьер входит в 1812 год, – он не знает ещё, что его тягостная жизнь отставного камергера, московского барина на покое кончилась. Впереди – ещё одна жизнь в занятой французами Москве, с мечтой убить Наполеона; и ещё одна – в плену, под влиянием Платона Каратаева; а потом – возродившаяся любовь к Наташе, семья, дети; и ещё раз – духовное обновление, новое братство петербургских молодых людей, названное позже декабристским; и целая жизнь одного дня – 14 декабря 1825 года, и долгая жизнь каторги, и новая жизнь возвращения…
Он пройдёт через много жизней, граф Пьер Кириллович Безухов, он будет горько несчастлив ещё не раз, но он проживёт полную, переполненную, многоликую, свою единственную данную ему жизнь, потому что он не останавливается, ищет, потому что живёт он душою.
III
– Позвольте спросить, – обратился Пьер к офицеру, – это какая деревня впереди?
– Бурдино или как? – сказал офицер, с вопросом обращаясь к своему товарищу.
– Бородино, – поправляя, отвечал другой.
1. Два императора
С первых страниц «Войны и мира» мы слышали о Наполеоне. Он занимал воображение гостей Анны Павловны Шерер; о нём спорили, его ненавидели, им восхищались… Потом мы видели его на поле Аустерлица, над раненым князем Андреем, и ещё раз – в Тильзите, когда из узурпатора и врага Александра I он превратился в его царственного брата. Мы знаем, что он был героем и олицетворением французской революции для Пьера, чудовищем – для светских дам и французских эмигрантов, что князь Андрей преклонялся перед его военным гением и блестящей судьбой…
Мы слышали о Наполеоне и видели его глазами героев романа. Но только в третьем томе мы увидим его глазами Толстого – и этот Наполеон – новый, неожиданный для нас, потому что Толстой видит его не так, как Пьер или князь Андрей, не так, как Анна Павловна и её гости, и не так, как видели его Пушкин и Лермонтов.
Чудесный жребий совершился,
Угас великий человек, –
писал Пушкин в год смерти Наполеона, за сорок лет до начала работы Толстого над «Войной и миром». Пушкинский Наполеон – «под шляпой с пасмурным челом, с руками, сжатыми крестом» – властитель дум целого поколения, романтический герой. Таков же он у Лермонтова: «на нём треугольная шляпа и серый походный сюртук», «на берег большими шагами он смело и прямо идёт, соратников громко он кличет и маршалов грозно зовёт…»
Таким представляли себе Наполеона князь Андрей и Пьер, таким знала его поверженная Европа. У Толстого он, на первый взгляд, тоже такой: «Войска знали о присутствии императора, искали его глазами, и, когда находили на горе перед палаткой отделившуюся от свиты фигуру в сюртуке и шляпе, они кидали вверх шапки, кричали: “Vive l’Empereur…” На всех лицах этих людей было одно общее выражение радости о начале давно ожидаемого похода и восторга и преданности к человеку в сером сюртуке, стоявшему на горе». (Курсив мой. – Н. Д.)
Таков Наполеон Толстого 12 июня 1812 года – в день, когда он приказал своим войскам переходить реку Неман и тем самым начал войну с Россией.
Но уже через несколько строк Наполеон станет другим, потому что для Толстого он прежде всего – воплощение войны, а война есть «противное человеческому разуму и человеческой природе событие».
В третьем томе Толстой не станет скрывать своей ненависти к Наполеону, он даст волю сарказму, будет зло издеваться над человеком, возбуждавшим обожание тысяч людей. За что Толстой так ненавидит Наполеона?
«Для него было не ново убеждение в том, что присутствие его на всех концах мира, от Африки до степей Московии, одинаково поражает и повергает людей в безумие самозабвения… Человек сорок улан потонуло в реке… Большинство прибилось назад к этому берегу… Но как только они вылезли… они закричали: „Виват!“, восторженно глядя на то место, где стоял Наполеон, но где его уже не было, и в ту минуту считали себя счастливыми».
Всё это не нравится Толстому – более того, возмущает его. Наполеон д о п у с к а е т, чтобы люди бессмысленно погибали в волнах из преданности ему. Наполеон позволил себе привыкнуть к мысли, что он – почти божество, что он м о ж е т и д о л ж е н вершить судьбы других людей, обрекать их на гибель, делать их счастливыми или несчастными… Толстой знает: такое понимание власти всегда приводит к преступлению, всегда несёт зло. Поэтому он ставит перед собой задачу развенчать Наполеона, разрушить легенду о его необыкновенности.
Первая наша встреча с Наполеоном состоялась на берегу Немана. Вторая – в Вильне, в том самом доме, где ещё четыре дня назад жил Александр I. Наполеон принимает посланца русского царя в той самой комнате, откуда его отправлял Александр.
Толстой описывает Наполеона без малейших искажений – точно таким, каков был император Франции в 1812 году, когда ему исполнилось сорок три года. «Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах… Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими толстыми плечами и невольно выставленным вперёд животом и грудью имела тот представительный, осанистый вид, который всегда имеют живущие в холе сорокалетние люди». (Курсив мой. – Н. Д.)
Всё – правда. И круглый живот, и короткие ноги, и толстые плечи. Именно таким был в 1812 году этот прежде лёгкий, худощавый человек. Но тысячи людей не замечали, не хотели видеть в нём ничего некрасивого – он был для них кумиром, полубогом. Даже физический недостаток Наполеона: когда он волновался, у него начинала дрожать левая нога, – даже это представлялось особенностью, выделяющей его среди других людей и потому прекрасной.
Толстой ничего не искажает, но многое подчёркивает. Он несколько раз говорит о «дрожанье икры в левой ноге Наполеона», ещё и ещё раз напоминает о его толщине, «короткой фигуре». Ничего необыкновенного не хочет видеть Толстой. Человек, как все, в свой срок погрузневший; просто человек, позволивший себе поверить, что он не такой, как другие люди. А из этого вытекает ещё одно свойство, ненавистное Толстому, – неестественность. В портрете Наполеона, вышедшего навстречу посланцу русского царя, настойчиво подчёркнута его склонность д е л а т ь с е б я: он только что причесался, но «одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба» – это была известная всему миру причёска Наполеона, ей подражали, её нужно было сохранять. Даже то, что от него пахло одеколоном, вызывает гнев Толстого, потому что означает, что Наполеон очень занят собой и тем впечатлением, которое он производит на окружающих.
«Видно было, что уже давно для Наполеона в его убеждении не существовало возможности ошибок и что в его понятии всё то, что он делал, было хорошо не потому, что оно сходилось с представлением того, что хорошо и дурно, но потому, что он делал это». (Курсив Толстого. – Н. Д.)
Таков Наполеон Толстого. Не только не величественный, но смешной и нелепый в своём убеждении, что история движется его волей, что все люди не могут на него не молиться. Вместо героической и трагической личности, какую мы видели у Пушкина и Лермонтова, – круглый человечек с пухлыми маленькими руками (а у Лермонтова – «могучие руки»), не в походной форме, известной всему миру, а в нарядном мундире, пахнущий одеколоном…
Где же правда? Чей Наполеон настоящий? Оба настоящие. И даже не оба, а десятки, может быть, сотни Наполеонов, описанных разными писателями, историками, мемуаристами, похожие и непохожие друг на друга, – все настоящие.
В Наполеоне был и тот великий человек, герой, была та неповторимая личность, какую видели в нём его солдаты, генералы, влюблённые в него писатели, был и тот самовлюблённый человек, какого написал Толстой. В каждом из нас живёт не один человек, в нашем «я» борется несколько начал, и в крупных людях эта борьба острее и заметнее.
Литература не протокол, она не может и не должна быть вполне объективной. Кроме исторической личности, которую описывает автор, в книге всегда видна и личность автора: Пугачёв в «Капитанской дочке» открывает нам не только Пугачёва, но и Пушкина, как Кутузов в «Войне и мире» – не только Кутузова, но и Толстого. Толстой видел Наполеона так, а не иначе, потому что у него была своя теория войны, своё понимание истории – их-то мы начинаем постигать, вглядываясь в описанных им исторических деятелей.
Мы помним, каков Александр I у Пушкина. Мальчиком-лицеистом он дерзко смеялся над всевластным царём: «Под Аустерлицем он бежал, в двенадцатом году дрожал». Зрелый Пушкин – после смерти Александра I, после декабрьского восстания – напишет знаменитые четыре строки; каждое слово в них продумано, выверено целой жизнью:
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щёголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.
У Толстого Александр не такой. Мы помним его на смотре войск перед Аустерлицем: молодой, красивый, возбуждающий поклонение офицеров… И даже после разгрома Аустерлица – растерянный, но величественный, и по-прежнему Николай Ростов обожает его, и в Тильзите толпа бежит за ним, преклоняясь и восхищаясь; у него прекрасные голубые глаза, он весь – величие, и невозможно себе представить, чтобы о нём можно было сказать: «плешивый щёголь!»
Но с первых же страниц третьего тома «Войны и мира» император Александр начинает напоминать пушкинскую характеристику. Раньше мы видели Александра, как и Наполеона, глазами героев романа – прежде всего влюблённого в него Николая Ростова. Теперь мы смотрим на царя с другой точки зрения – глазами Толстого.
В то самое время, как войска Наполеона стояли на берегу Немана, ожидая только приказа, чтобы начать войну, «русский император… более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и манёвры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали и для приготовления к которой император приехал из Петербурга… Все стремления людей, окружавших государя, казалось, были направлены только на то, чтобы заставлять государя приятно проводя время, забыть о п