«– Урруру! – вторя завалившемуся потолку амбара, из которого несло запахом лепёшек от сгоревшего хлеба, заревела толпа. Пламя вспыхнуло и осветило оживлённо радостные и измученные лица людей, стоявших вокруг пожара…
– Это сам хозяин, – послышались голоса».
Князь Андрей – с ними, с этими людьми, сжигающими свой хлеб, с купцом Ферапонтовым, и нет ему дела до Берга; забота у него – Россия.
После того, что князь Андрей видел в Смоленске, его уже не может удивить то, что он замечает, отступая со своим полком по большой дороге, мимо Лысых Гор: «Оставшиеся на корню хлеба сгорали и высыпались. Болота пересохли. Скотина ревела от голода, не находя корма по сожжённым солнцем лугам… Солнце представлялось большим багровым шаром. Ветра не было, и люди задыхались…»
Это – война. Но и на войне люди остаются людьми. Заехав в своё разорённое поместье, князь Андрей увидел двух крестьянских девочек, воровавших сливы в барской оранжерее. Они испугались барина, и князь Андрей тоже «испуганно-поспешно отвернулся от них, боясь дать заметить им, что он их видел»! После встречи с девочками был ещё пруд, в котором «с хохотом и гиком» купались солдаты – «весельем отзывалось это барахтанье, и оттого оно особенно было грустно». Грустно потому, что война разрушает не только дома и амбары, она идёт по человеческим жизням, и все эти люди, весело барахтающиеся в пруде, завтра могут погибнуть, и девочки со сливами тоже, война не пощадит никого.
Но люди уже и не хотят пощады. Одна забота владеет этими веселящимися в грязном пруде солдатами, и купцами, жгущими свой хлеб, и полководцем Багратионом. Рискуя заслужить гнев царя и всесильного Аракчеева, он всё-таки после оставления Смоленска пишет Аракчееву письмо – прекрасное письмо не знакомого с дипломатией солдата: «Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили… Слух носится, что вы думаете о мире. Чтобы помириться, боже сохрани!.. Ежели уж так пошло – надо драться, пока Россия может и пока люди на ногах… Скажите, ради бога, что наша Россия – мать наша – скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдаём сволочам и вселяем в каждого подданного ненависть и посрамление…»
Что такое Россия – мать наша? Разорённый дом в Лысых Горах, девочки со сливами; Наташа, изменившая князю Андрею с Анатолем, сестра, сын, старик отец – вот Россия князя Болконского. У Ферапонтова она другая, у Багратиона – третья, но у всех одна, и все они: князь Андрей и Алпатыч, Николай Ростов в своём полку и Пьер в Москве; человек во фризовой шинели, радующийся пожару Смоленска, и стиснутый московской толпой Петя Ростов; купающиеся солдаты и генерал Багратион – все они знают теперь: пришёл час, когда стало важно только одно – общая судьба всех, судьба Отечества.
5. Княжна Марья Болконская
Война не дала спокойно умереть старому князю Николаю Андреевичу Болконскому. Та ночь, когда он заставил себя прочесть письмо сына и понять, что французы в четырёх переходах от его дома, – та ночь не прошла даром. Старый генерал «как бы вдруг опомнился от сна» и погрузился в лихорадочную бессонную деятельность: собирал ополченцев, вооружал их, писал военачальникам… Силы его кончились внезапно: князь собирался ехать к главнокомандующему; он в «мундире и всех орденах, вышел из дома…» Так его и привели – почти принесли – обратно в дом через несколько минут, «маленького старичка в мундире и орденах», и княжна Марья со страхом увидела, что «прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности».
Князь Андрей не знал, что случилось. Он думал, что отец и сестра в Москве, а на самом деле они уехали в Богучарово, лежавшее на дороге, по которой приближались французы. Князь Андрей получил известие, что отец его болен, но не понимал, как болен. Он не видел и не слышал того, что видели и слышали Алпатыч, дворовые. Он не мог себе представить выражение робости и покорности на властном лице отца.
Это выражение – признак приближающейся смерти; оно невыносимо для близких. Когда старый князь долгие дни лежал в беспамятстве, «как изуродованный труп», это было только продолжением робости и покорности, так испугавших княжну Марью в первый день.
Старик больше не мог руководить дочерью. Ещё несколько дней назад княжна Марья, замирая от страха, решилась нарушить его волю и не уехала в Москву вместе с Николенькой и Десалем. Она боялась оставить отца одного – и поняла тогда, что он был доволен её решением, хотя кричал на неё и не велел ей показываться ему на глаза.
Он тоже боялся остаться один, потому и кричал, и сердился на дочь: не мог он признаться ей в своей слабости… И вот оказалось, что опасения дочери не напрасны, его тайный страх оправдался: разбитый параличом, беспомощный, он внесён в дом, его положили на тот самый диван, «которого он так боялся в последнее время».
Теперь княжна Марья должна отвечать за него так же твёрдо, как он всю жизнь отвечал за неё. Дочь решила везти отца в Богучарово, и потянулись дни, когда старый князь лежал с беспамятстве, а французы шли и шли по России, но княжна Марья не знала об этом, потому что день и ночь думала об отце, только об отце.
Толстой всегда беспощаден к тем своим героям, кого любит, и беспощаднее всех он к княжне Марье. Но чем больше читаешь о постыдных мыслях, владевших княжной Марьей, тем больше любишь её.
«Не лучше ли бы было конец, совсем конец!» – иногда думала княжна Марья. Она день и ночь, почти без сна, следила за ним, и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти признаки облегчения, но следила, часто желая найти признаки приближения к концу». (Курсив Толстого. – Н. Д.)
Можно было бы обмануть себя, сказать себе, что эти мысли рождаются жалостью к страданиям больного. Но княжна Марья не обманывает себя: «что было ещё ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни её отца… в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды… Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после того, устроит свою жизнь». (Курсив Толстого. – Н. Д.)
Княжна Марья ужасается тому, что происходит в её душе, и мучается, и стыдится, и не может перебороть себя.
Что же, она не любит отца? Любит – больше, чем когда-нибудь, и это самое мучительное: «никогда ей так жалко не было, так страшно не было потерять его».
Накануне смерти старому князю стало лучше. Такое последнее утешение смерть дарует умирающему и его близким: княжна Марья поддалась утешению. «Душа болит», – невнятно сказал ей отец. «Все мысли! Об тебе… мысли… Я тебя звал всю ночь…»
«Невольно подчиняясь отцу, она теперь так же, как он говорил, старалась говорить больше знаками и как будто тоже с трудом ворочая язык.
– Душенька… – или – дружок… – Княжна Марья не могла разобрать; но наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил. – Зачем не пришла?
„А я желала, желала его смерти!“ – думала княжна Марья. Он помолчал.
– Спасибо тебе… дочь, дружок… за всё, за всё… прости… спасибо… прости… спасибо!.. – И слёзы текли из его глаз. – Позовите Андрюшу, – вдруг сказал он, и что-то детски-робкое и недоверчивое выразилось в его лице при этом спросе».
Только перед смертью он позволил себе быть нежным. «Дочь, дружок…» И сына назвал Андрюшей… Но нет сына – он на войне, и в последний раз в сознание отца входит правда.
«Да, – сказал он явственно и тихо. – Погибла Россия! Погубили!»
Как страшно думать, что мальчики, убитые под Ленинградом, под Москвой, на Днепре, на Волге, так никогда и не узнали о красном флаге над рейхстагом. Как горько думать, что генерал-аншеф Болконский никогда не узнал: Россия не погибла…
Княжна Марья – в своём горе, в терзаниях совести, в страхе за отца. «Она не могла ничего понимать, ни о чём думать и ничего чувствовать, кроме своей страстной любви к отцу, любви, которой, ей казалось, она не знала до этой минуты». А отец умирает. Но он остаётся жить в дочери, – конечно, она не может сейчас этого понять, об этом думать.
«– Княжна, воля божья совершается, вы должны быть на всё готовы, – сказал предводитель, встречая её у входной двери.
– Оставьте меня; это неправда, – злобно крикнула она не него».
Вот когда в кроткой княжне Марье проснулся нрав отца. Прошло несколько часов – и, как отцу пришлось преодолеть свою старость, своё бессилие, так княжне Марье придётся преодолеть своё горе, заполнившее всю её жизнь после смерти отца.
«– Ах, ежели бы кто-нибудь знал, как мне всё всё равно теперь», – ответила она, когда мадемуазель Бурьен завела с ней разговор о том, что лучше бы не уезжать из Богучарова, а остаться в надежде на покровительство французов. Но вот она вынула из сумочки объявление французского генерала Рамо.
«Княжна Марья читала бумагу, и сухие рыдания задёргали её лицо… „Чтобы князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтобы она, дочь князя Николая Андреевича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями!“ – Эта мысль приводила её в ужас, заставляла её содрогаться, краснеть и чувствовать ещё не испытанные ею припадки злобы и гордости…» (Курсив мой. – Н. Д.)
Так проснулся в ней нрав отца, и неудивительно, что княжна Марья думала теперь «не своими мыслями, но чувствуя себя обязанной думать за себя мыслями своего отца и брата… Требования жизни, которые она считала уничтоженными со смертью отца, вдруг с новой, ещё неизвестной силой возникли перед княжной Марьей и охватили её».
Смерть отца действительно освободила княжну Марью – как ни горько, но это так. В ту минуту, когда мадемуазель Бурьен стоит перед ней с воззванием французского генерала, княжна Марья, конечно, не думает о своей свободе – она вся во власти возмущения; она оскорблена – и эти чувства, как это было у её отца, выливаются в быструю, решительную деятельность. Ехать, немедленно ехать – лишь бы не остаться у французов!