Пистолет, который ему достали, попадает в руки сумасшедшего – тот стреляет в вошедшего в дом французского офицера. Наш граф отводит руку безумца и спасает француза… Какая трогательная сцена дружбы двух вчерашних врагов! В порыве откровенности благородный граф открывает новому другу великую тайну своей жизни: он много лет любит одну женщину, любил её ещё девочкой, и эта любовь останется с ним навеки.
Наутро после разговора со спасённым французом граф отправляется исполнить своё намерение и убить Наполеона. Правда, пистолет ему не удаётся спрятать, приходится взять тупой кинжал, но это его не смущает. По дороге он встречает рыдающую женщину. «Девочку!.. Дочь!..» – кричит женщина. – «Дитятко моё милое, сгорело! сгорело!»
Благородный граф, конечно, бросается на помощь и находит ребёнка в саду горящего дома. Вернувшись с девочкой, он уже не находит её родителей, но зато встречает молодую армянку, показавшуюся ему «совершенством восточной красоты, с её резкими, дугами очерченными бровями и длинным, необыкновенно нежно-румяным и красивым лицом без всякого выражения».
Французский солдат пытается сорвать с красавицы ожерелье. Но наш граф «бросился на… француза и, прежде чем тот успел вынуть свой тесак, уже сбил его с ног…» Чем не граф Монте-Кристо со спасённой им гречанкой Гайде?
До сих пор судьба благоприятствовала графу, но теперь она стала к нему сурова: «Из-за угла показался конный разъезд французских уланов» – и граф был взят под конвой. В нём заподозрили лицо значительное, и, кроме того, все видели его гигантскую физическую силу, поэтому к нему приставили ещё четырех уланов сверх нормы.
На долю графа выпало ещё много испытаний. Его судили как поджигателя. Он предстал перед самым жестоким из французских маршалов – Даву; на его глазах расстреляли пятерых арестованных, а он стоял шестым…
Но, конечно, всё кончается хорошо: граф освобождён из плена русскими партизанами; жена его умерла, и он может теперь жениться на любимой; в эпилоге мы видим крохотного сына на громадной ладони графа; все приключения кончились; впереди – покой и радость…
Почему же Толстой не написал приключенческого романа, а написал «Войну и мир»? Неужели он не мог писать иначе – но успел же он придумать все эти хитросплетения судьбы Пьера Безухова, ведь все они взяты из его романа!
Он действительно не мог писать иначе.
Чтение, увлекательное только по событиям, сменяющим одно другое: спор из-за наследства – завещание – богатство – свадьба – дуэль – плен – расстрел – спасение – опять свадьба – такое чтение приятно и интересно всем, но необходимо оно только неразвитому уму. Лучшие образцы приключенческой литературы – скажем, «Три мушкетёра» – непременно несут в себе не только смену событий, но и то, что трогает наши чувства, нравственные идеалы. Мы любим д’Артаньяна не потому только, что он победил во многих дуэлях, перехитрил Ришелье и привёз королеве её подвески.
Мы любим д’Артаньяна прежде всего потому, что он был честным человеком и верным другом, умел любить, защищал достоинство женщины, был благороден, смел и добр. Без всех этих качеств д’Артаньян не был бы нам так дорог.
Но ещё дороже – видеть, как человек становится честен, смел и добр, следить за тем, как он сам создаёт себя, воспитывает себя. Неразвитому уму это может показаться скучным – нужна немалая душевная работа, чтобы научиться видеть увлекательное в том, как формируется человек.
Лев Толстой писал не для тех, у кого неразвитый ум. Он умел придумывать острые, захватывающие сюжеты – мы видим, что умел. Но книги, в которых главное – внешняя увлекательность, были для него литературой второго сорта.
Он писал свои книги не для того, чтобы просто развлечь нас. Ему хотелось, чтобы мы учились думать и чувствовать, чтобы мы узнавали в его героях себя и сверяли себя с ними, чтобы наша жизнь становилась глубже и значительней; он своими книгами стремился сделать нас богаче.
Поэтому у него Пьер, проходя все свои тяжкие испытания, прежде всего думает. Поэтому у него Пьер вовсе не всегда героичен, чаще он смешон, нелеп, совершает ошибки и кается в них. Поэтому у него Пьер…
Но вернёмся к его приключениям.
11. Пьер Безухов
Ещё в самом начале наполеоновского нашествия что- то новое, непривычное начало происходить в душе Пьера – а движения души волнуют Толстого больше, чем дуэли, пожары и даже войны.
Когда дворяне и купцы собрались для встречи с царём, Пьер наивно мечтал, что царь будет с ними советоваться. Надежды его не оправдались: царю были нужны деньги от купцов и крепостные от дворян, а мнения их не требовалось. И тем не менее Пьер чувствовал в себе и в других силы, способные принести пользу России, и в душе его всё ярче разгорался тот огонь, который сначала привёл его к намерению убить Наполеона, потом заставил поехать на Бородинское поле, а вернувшись оттуда, обдумать и пересмотреть всю свою жизнь.
На поле сражения Пьер удивлял солдат своим бесстрашием. Но он боялся – несколько раз его охватывал панический ужас. Он знал, что бояться стыдно, и старался преодолеть свой страх. Только на постоялом дворе в Можайске, очутившись в безопасности, Пьер отдался своему страху: в полусне чудилось ему, что «с ясностью почти действительности послышались бум, бум, бум выстрелов, послышались стоны, крики, шлёпанье снарядов, запахло кровью и порохом, и чувство ужаса, страха смерти охватило его».
Стараясь освободиться от страха, Пьер думает о солдатах, которые «всё время, до конца были тверды, спокойны…»
Никогда раньше Пьер не задумывался о том, что чувствуют и как живут люди, которых принято называть простыми. Поздним вечером после Бородинского сражения, когда он встретил трёх солдат, накормивших его и проводивших до Можайска, привычная мысль пришла ему в голову. «Надо дать им!» – подумал Пьер, взявшись за карман. «Нет, не надо», – сказал ему какой-то голос».
Так впервые пришла ему мысль о возможности ч е л о в е ч е с к и х отношений между ним и солдатами. На постоялом дворе в Можайске он думал уже о том, что они – Толстой выделяет это слово курсивом – «они ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей».
И вот Пьер приходит к тому, о чём много думал и сам Толстой, что отразилось в его повести «Казаки», написанной до «Войны и мира», что преследовало его все последние годы жизни, много позже работы над «Войной и миром».
«Солдатом быть, просто солдатом! – думал Пьер, засыпая. – Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя всё это лишнее, дьявольское, всё бремя этого внешнего человека?»
Всю ночь, просыпаясь и сквозь сон, Пьер решал для себя этот вопрос: как ему, графу Безухову, приобщиться к жизни народа. Может быть, в эту ночь он сделал свой первый решительный шаг к декабризму. Но путь его нелёгок и непрост, потому что он – не герой приключенческого романа, а человек со своей единственной жизнью, в которой много раз бывает и страшно, и стыдно, и больно, и радостно.
Да, Пьер ушёл из дома, спрятавшись одновременно от графа Растопчина, французских солдат и посланца Элен. Но главное, от чего он ушёл, – от своей прежней жизни, заполненной ненужными делами и людьми; ушёл к внутренней свободе, к новой естественной жизни, которая, как ему казалось, могла начаться сейчас, когда всё вокруг сломано и сдвинуто со своих мест.
В приключенческом романе автор может не показывать читателю, как изменяется характер его героя. Мы с радостным удивлением узнаём в мудром и сдержанном графе Монте-Кристо простоватого матроса Дантеса; нам даже понятно, что изменения этого характера произошли под влиянием аббата Фариа. Но мы не участвовали в духовном росте будущего графа Монте-Кристо. Нам довольно того, что человек изменился; теперь он живёт иначе, поступает иначе.
У Толстого двадцатилетний Пьер в салоне Анны Павловны и тридцатипятилетний Пьер в эпилоге – разные люди: и самая важная для Толстого писательская задача – заставить нас участвовать в изменении характера Пьера, показать нам, как произошло, что неопытный юноша стал зрелым человеком с огромным будущим.
Вот это как мы и видели на протяжении многих страниц романа; Пьер ошибался в людях, покорялся своим страстям, совершал неразумные поступки, жил монотонной жизнью члена Английского клуба, отставного камергера – и всё время думал, всё время был недоволен собой и пересматривал себя.
Теперь, в занятой французами Москве, он возвращается к решению убить Наполеона, «с тем чтобы или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы». Благородно? Очень. Достойно Атоса и графа Монте-Кристо. Но Атосу и графу Монте-Кристо всё удавалось, потому что они живут в книгах. А Пьер живёт в настоящей жизни…
Он ещё не тот сильный человек, разумный организатор, умеющий всё предвидеть и ничего не забыть, каким он станет в эпилоге. Он только ещё двигается по своему пути – и в нём жив нелепый юноша, так же страстно защищавший Наполеона в гостиной Анны Павловны, как он теперь хочет его убить.
Предприятие Пьера обречено на провал, но мы, как и он сам, не сразу понимаем это. Он собирает душевные силы, но не умеет подумать о том, что пистолет велик: его нельзя спрятать под одеждой; что нужно по меньшей мере точно знать, когда и где проедет Наполеон, а потом уже размышлять, хватит ли решимости его убить.
Оставшись в Москве, Пьер решил скрыть своё знание французского языка. Но при первой же встрече с французом Рамбалем, которого он действительно спас от выстрела сумасшедшего, Пьер забывает своё решение. Спасение происходит вовсе не героически: Пьер напуган не меньше Рамбаля; и совсем он не хотел оказаться в положении благородного рыцаря, спасающего своего врага…
Ещё более нелеп и даже стыден внезапный порыв откровенности, заставивший Пьера рассказать Рамбалю всю историю своей любви к Наташе – то, чего он не мог бы рассказать ни одному человеку на свете.
Наутро, измученный угрызениями совести, Пьер собрал свою решимость, чтобы всё-таки выполнить намерение убить Наполеона. Но теперь он понял, наконец, что пистолет не годится, и взял тупой кинжал, может быть подсознательно понимая и то, что никого этим кинжалом не убьёшь.