Но не нужно спешить осуждать Наташу, лучше подумать спокойно.
В жизни каждой счастливой женщины бывают такие прекрасные периоды, когда цвет пятна на пелёнке ей важнее всего на свете, будь она доктор наук, лётчица или актриса. Можно только пожалеть женщин, которые этого не испытывали, потому что при всей нашей сегодняшней свободе выбора профессии, при всём равенстве с мужчиной, нам дано единственное, только женское счастье материнства, оно вечно и неистребимо, без него остановилась бы жизнь.
Я часто замечала: те самые девушки, которые в десятом классе жарче всех осуждают Наташу в эпилоге, – через несколько лет становятся самыми страстными мамами. Это не случайно, в них живёт Наташа Ростова, её непрестанно горящий огонь оживления приводит их к страстному материнству, как и Наташу.
Но потом, когда их дети подрастают, эти молодые женщины возвращаются в жизнь своей профессии или общественной деятельности, а Наташа…
Да, конечно, Наташа не станет ни геологом, ни профессором, ни даже певицей – в её время это было невозможно. Но те самые картины её жизни в эпилоге, которые так возмущают нас при поспешном чтении, если прочесть их внимательно, расскажут о высоком подвиге её будущей жизни – о подвиге, к которому она готова.
Чем же она живёт теперь, эта прежняя волшебница, а теперь опустившаяся, неряшливая, даже скуповатая женщина? У неё нет своего внутреннего духовного мира, как у графини Марьи, но зато она полна уважения к духовному миру Пьера.
Вспомните: ревнивая и деспотичная Наташа сама предложила Пьеру поехать в Петербург, когда узнала, что его присутствие необходимо членам общества, которое он основал.
Она требовала, чтобы Пьер «нераздельно принадлежал ей, дому», но дом свой она поставила так, что выполнялись все желания Пьера, – и даже невысказанные его желания она угадывала. Так было не только в бытовых делах; так было с воспитанием детей, и с занятиями Пьера, и с самым духом дома. Она не просто слушала Пьера, а впитывала его мысли, и «он видел себя отражённым в своей жене»; это радовало его, потому что Наташа отражала главное и лучшее в нём.
«Всему, что было умственным, отвлечённым делом мужа, она приписывала, не понимая его, огромную важность и постоянно находилась в страхе быть помехой в этой деятельности её мужа».
Не понимая Пьера умом, она чутьём угадывала то, что было самым важным в его деятельности, разделяла его мысли только потому, что это были его мысли, а он для неё – самый честный, самый справедливый человек на свете.
Вот они, наконец, остались вдвоём в день приезда Пьера. Теперь Пьер может рассказать обо всём, что его волнует, будучи вполне уверенным, что его поймут. Там, в Петербурге, рассказывает он, «без меня всё это распадалось, каждый тянул в свою сторону. Но мне удалось всех соединить».
Наташа вспоминает Каратаева: одобрил бы он деятельность Пьера? Нет, не одобрил бы – но Пьер уже пошёл дальше мыслей, внушённых ему Каратаевым, он делает своё дело без колебаний.
И Николая, при всей любви к нему, Наташа понимает теперь так же, как Пьер:
«– Так ты говоришь, для него мысли забава…
– Да, а для меня всё остальное забава… Николай говорит, мы не должны думать. Да я не могу…»
Всю свою жизнь Пьер н е м о г н е д у м а т ь. Но раньше он думал о самоусовершенствовании. Теперь его мысль проста: «возьмёмтесь рука с рукою те, которые любят добро…»
Эта мысль привела к созданию тайного общества, она выведет его на Сенатскую площадь, с ней он пойдёт на каторгу.
И следом за ним, оставив детей брату и невестке, поедет Наташа, в кибитке, лишённая всех дворянских прав и привилегий, – ни минуты сомнения нет у нас в том, что она поедет, и будет преданной женой декабриста, как Волконская, как Трубецкая, Муравьева, Фонвизина…
Так разве мы смеем осуждать её за пелёнку?!
2. Князь Николай Андреевич Болконский
Этот мальчик на семь лет моложе Пушкина и на восемь лет старше Лермонтова; он – между ними.
Самый младший из всех героев «Войны и мира», он родился на наших глазах 19 марта 1806 года, в ночь, когда его отец, которого считали убитым, вернулся с войны живой, а мать умерла, и на мёртвом лице её был укоризненный вопрос: «Ах, что вы со мной сделали?»
Мы помним этого мальчика годовалым, когда он «улыбнулся Пьеру и пошёл к нему на руки». Мы помним его семилетним у постели умирающего отца, когда он «всё понял и, не плача, вышел из комнаты, молча подошёл к Наташе, вышедшей вслед за ним, застенчиво взглянул на неё задумчивыми прекрасными глазами; приподнятая румяная верхняя губа его дрогнула, он прислонился к ней головой и заплакал».
В конце 1820 года ему почти пятнадцать лет. Где-то в другом доме бегает с игрушечной саблей мальчик моложе его – любимый брат Сергея и Матвея Муравьевых-Апостолов, Ипполит. Восемнадцати лет он пойдёт с братьями под знамёна восстания и, увидев, что оно разгромлено, выстрелит себе в рот.
Николеньке Болконскому будет в то время почти двадцать, и он станет не просто Николенькой, а князем Николаем Андреевичем Болконским. Болконские живы в подростке с тонкой шеей, с приподнятой верхней губой, как у матери, и с лучистым взглядом отца.
Он живёт в доме тётки – в том доме, где был бы хозяином его отец, если бы остался жив. Никто не обижает мальчика: конечно, он сыт и одет, у него тот самый гувернер-швейцарец, которого ещё отец привёз из своего путешествия за границу; графиня Марья любит его, и дядя Николай заботливо ведёт хозяйство в его имениях…
Будущее мальчика ясно: блестящее образование, богатство, знатность; перед ним – Болконским – открыта любая карьера; он может возродить забытое имя отца и деда, продолжить их древний род. Но Николенька одинок в этой большой семье, в этом шумном доме. Графиня Марья беспокоится за него: «он вечно один со своими мыслями». Вероятно, она права в своём беспокойстве. В пятнадцать лет человек очень зорко видит и слышит всё, что происходит вокруг него, и очень твёрдо судит о людях, и хорошо знает, чего он хочет от жизни. Позднее что-то может измениться, но всё-таки в пятнадцать лет многое в человеке сформировалось уже навсегда.
Чем живёт одинокий мальчик – князь Николай Болконский? Он «любил дядю; но любил с чуть заметным оттенком презрения. Пьера же он обожал. Он не хотел быть ни гусаром, ни георгиевским кавалером, как дядя Николай, он хотел быть учёным, умным и добрым, как Пьер».
Он придумал князя Андрея – как всякий мальчик, выросший без отца, придумывает его себе. «Несмотря на то, что в доме было два похожих портрета, Николенька никогда не воображал князя Андрея в человеческом образе». Он был «божеством, которого нельзя было себе вообразить», а Пьер был его другом, и он любил Наташу, которую любил отец. Его представление о том, что было между Наташей, его отцом и Пьером, о жизни отца и Пьера до войны – верно и неверно. Что-то он знает из рассказов взрослых, но освещает в своём воображении волшебным, поэтическим светом. Что-то он придумывает – и уже навсегда верит тому, что придумал.
Но, как бы ни было, из всех людей на земле он выбрал образцом для себя Пьера – того, кого любил и кому верил его отец, с кем бы он был вместе.
И Пьер выделяет его среди всех детей: «Мы совсем не видались с тобой. Мари, как он похож становится…
– На отца? – сказал мальчик, багрово вспыхнув и снизу вверх глядя на Пьера восхищёнными, блестящими глазами».
Всё, что говорит Пьер, остаётся в его душе, «он не проранивал ни одного слова из того, что говорил Пьер, и потом с Десалем и сам с собою вспоминал и соображал значение каждого слова Пьера».
О чём же говорит Пьер? Денисов расспрашивает его «то о только что случившейся истории в Семёновском полку, то об Аракчееве, то о Библейском обществе». Мальчик, забытый в своём уголке, слушает, «Денисов, недовольный правительством за свои неудачи по службе, с радостью узнавал все глупости, которые, по его мнению, делались теперь в Петербурге…» Даже Николай, расспрашивая Пьера о петербургских делах, невольно подогревает любопытство мальчика. Да ещё Денисов кричит: «Ох! Спустил бы опять молодца нашего Бонапаг’та! Он бы всю дуг’ь повыбил».
Почему они так говорят? Чем они недовольны?! И что думает обо всём этом учёный, умный и добрый дядя Пьер?
Пьер считает, «что обязанность всех честных людей противодействовать по мере сил.
– Что ж честные люди могут сделать? – слегка нахмурившись, сказал Николай. – Что же можно сделать?»
Николай, как и всякий ограниченный человек, считает, что подростку – для его же блага – лучше не слышать, о чём спорят взрослые.
«– Зачем ты здесь?
– Отчего? Оставь его, – сказал Пьер».
И, оставшись с большими в кабинете, Николенька услышал: «…всё гибнет. В судах воровство, в армии одна палка: шагистика, поселения, – мучат народ; просвещение душат. Что молодо, честно, то губят!..»
Пьер говорит это в декабре 1820 года, когда изнурённый лихорадкой Александр Пушкин томится в кишинёвской ссылке, когда Павел Пестель по ночам думает над рукописью «Русской правды», по всей армии слышатся разговоры о восстании, всколыхнувшем Семёновский полк, а стихотворение Рылеева «К временщику» уже пошло по рукам, и люди учатся думать, читая эту злую сатиру на Аракчеева.
В Петербурге честные люди собираются, чтобы содействовать просвещению и благотворительности. Пьер считает: «Цель прекрасная и всё, но в настоящих обстоятельствах надо другое… пусть будет не одна добродетель, но независимость и деятельность».
Пьер ненавидит Аракчеева, но, кроме того, он боится народного бунта. «Мы только для того, чтобы завтра Пугачёв не пришёл зарезать и моих и твоих детей, и чтобы Аракчеев не послал меня в военное поселение…»
Мальчик Николенька не думает ни об Аракчееве, ни о Пугачёве; его волнует справедливость. «Бледный, с блестящими, лучистыми глазами», он напоминает о себе:
«– Дядя Пьер… вы… нет… Ежели бы папа был жив… он бы согласен был с вами? – спросил он.
Пьер вдруг понял, какая особенная, независимая, сложная и сильная работа чувства и мысли должна была происходить в этом мальчике во всё время его разговора, и, вспомнив всё, что он говорил, ему стало досадно, что мальчик слышал его. Однако надо было ответить ему.