– А можно я сяду? – спросил он, поднося фильтр к губам, показывая, что настроен серьезно.
Каланча хихикнула, а Настя с усмешкой сказала:
– Да, пожалуйста. Можешь даже лечь.
Антон присел на лестницу, крепко сжал банку, оттолкнулся, резко соскочил, бросил сигарету на пол и побежал, успев толкнуть одну из подруг Насти. Загорелись лампы, реагирующие то ли на громкий звук, то ли на движение. Антон успел подумать: «почему-то до того пока не вздумал бежать лампы не горели».
Далеко убежать не успел, его схватила каланча, а царевна ударила кулаком в живот. У Антона перехватило дыхание, он скрючился, словно червяк на крючке и застонал.
– Эх ты, Антоша, а ведь если бы не вздумал спасать хомяка, то смог убежать, – улыбалась Настя. – Сдался он тебе.
Банка лежала в шаге от его ног.
– Вот я бы бросила, – сказала она, – да что хомяка, я бы хоть кого бросила если мне угрожали. Дурачок все-таки ты, правильно про тебя мама говорит.
– И я бы бросила, – поддакнула каланча, а царевна энергично закивала головой.
– Что будем с ним делать? – спрашивала царевна.
– Тащите его сюда, – скомандовала Настя, поднимая выброшенный Антоном окурок.
Они положили его на холодный пол. Толстая надавила на грудь коленом, а косая держала ноги. Антон закричал, но тут же получил кулаком в челюсть.
– Молчи! – заорала Настя, – еще один звук и будешь всю пачку жрать.
Антон примолк.
– Молодец, вот так и надо. А теперь будь добр, открой рот.
Антон сжал губы так сильно, как только смог. До белизны, до боли.
– Значит не хотим по-хорошему? – Настя глянула на царевну и махнула головой.
Сначала она ударила его по лбу, а затем надавила на щеки толстыми, сильными пальцами. Губы разжались сами собой, Антон потерял над ними контроль.
– Ну а теперь, жри! – выдавила Настя зло и сунула в рот окурок.
Толстая ладонь легла на губы и плотно зажала, так, что рот не открывался. Антон задрыгал руками и ногами, словно на электрическом стуле. Но тех, кого садят на стул привязывают ремнями, а Антона, вместо ремней, держали верные подруги Насти.
– Глотай! – завопила Настя, а за ней повторили остальные: – Глотай! Глотай!
Горечь быстро заполнила рот и горло, слюна стала вязкой и вонючей. Антон тут же вспомнил как однажды на спор съел прогоревшую спичку. Пепел скрипел на зубах, а вата, впитавшая смолу и никотин, напоминала гору самых горьких таблеток. Он накопил полный рот слюны и проглотил окурок.
Свет погас, в подъезде снова стало темно. Дрыгаться Антон перестал и тогда царевна сползла с груди, а каланча отпустила ноги. Он лежал на полу, смотрел в темноту и думал: «может ли быть такое, что никто из жильцов не слышал, как его заставляли есть сигарету?». У него текли слезы. Не от горечи в горле и вязкости во рту, а от того, что его уложили на пол девчонки, избили и унизили. Не так было бы обидно будь вместо них парни.
– Вставай! Я ж слышу, как ты дышишь, – голос Насти и слабый пенок по ноге. – Вставай и проваливай. Дружбы у нас не получилось.
Она бросила банку с хомяком ему на живот. Антон поймал и крепко прижал.
Дальше Настя обращалась к подругам:
– Смотрите, что я урвала у папаши.
– Это то, что я думаю? – удивленно, на выдохе прошептала каланча.
Звякнули бутылки, а затем раздались хлопки и свистящие звуки срывающихся жестяных крышек.
– А что у тебя с Колькой? – спросила царевна.
– Да ничего, – вяло проговорила Настя, – разбежались.
Каланча хихикнула, от чего тут же получила от царевны:
– Не смейся. Настя красивая и умная, найдет себе порядочного парня.
Антон поднялся и побрел к двери. А пока шел решал: умереть или попытаться избавиться от проглоченной сигареты? Умереть проще. Раз и нет боли, унижения, слез. Нет Насти и её подруг, тети Насти с дядей Мишей, одноклассников и ребят со двора. Но ведь тогда не будет и Сашки. А что бы он сказал, окажись рядом? Наверное, ругал Антона за такой выбор. Да, уж наверняка ругал и говорил: «А кто же накажет всех этих тварей, если ты умрешь?»
Он вышел на улицу и сунул два пальца в рот. Поглубже, так, чтоб дотронуться до корня языка. Даже не отошел от подъездной двери, склонился, натужно закашлял, издал несколько утробных рычащих звуков и выплеснул желтую жижу с черным пеплом и оранжевым фильтром.
Дверь открылась. Они его услышали.
– Ты чего это делаешь? Разве тебе разрешалось? Ну-ка девчонки держите его!
Они снова схватили, но на этот раз не стали скармливать сигареты, избили и поволокли в палисадник. Согнали собак, нашли свежее дерьмо и уложили животом на кучу.
– Вот мама разозлиться! – радовалась Настя. – Похоже сегодня твой последний день на этом свете, братец-дурачок!
Подруги смеялись, от них несло сигаретами и алкоголем. Даже через запах собачьего дерьма, размазанного по футболке, Антон ощущал смрад этой троицы.
Он поднялся и прихрамывая поковылял подальше от них. Он не торопился, хуже быть уже не могло. За спиной смеялись девчонки, громче и противней всех Настя. Через истеричный смех, проскальзывали выкрики: «Дурачок! Вонючка!»
Добрался до своего подъезда, набрал на домофоне код и вошел. На ручке остался коричневый, размазанный след. Ступени не считал, голова занята другими мыслями. Смешалась злоба и отвращение, жалость и ненависть. Хотелось плакать и бить кулаками по стене. Зубы скрипели, как ржавые цепи, в горле плотный ком с грецкий орех, а в ноздрях запах дерьма. Если бы он видел себя со стороны, то ужаснулся выражению бледного, гладкого как мрамор лица. Брови подняты высоко, глаза широкие, блестящие, а губы растянуты в злорадной, безумной улыбке.
Он стоял у входной двери в квартиру с занесенным кулаком. Вонь от футболки будто усилилась, сконцентрировалась и потоком лилась в ноздри, словно говно по канализационным трубам. Все еще с занесенной рукой прислонился ухом к двери и услышал смех и множество веселых голосов. Гости пришли. Если бы он постоял еще немного на лестничной площадки, то услышал, как дядя Миша предлагает помериться силами какому-то Алешке.
Показываться на глаза тете Тани не стоит, особенно в таком виде. Футболку не поменять, не помыться, а значит Антон пойдет в зоомагазин такой, вонючий и чумазый.
Он развернулся, спустился, вышел из подъезда и побрел со двора, через арку с живущим в коробке бомжом. Даже от него пахло не так скверно. Миновал телефонную будку, прошел лужу – в этот раз не по траве и даже не по тропинке, а нарочно по кромке, надеясь, что из мутной воды покажется рука в зеленой чешуе и утянет Антона за ногу – миновал одинокий куст сирени, ларек с фруктами и завернул за угол трехэтажного дома, с нечитаемой табличкой на углу.
Прохожие удивленно смотрели, оборачивались. Кто-то шушукался, а кто-то смеялся. Антон сжимал челюсть, прятал глаза, прижимал банку к груди, словно ища защиты у хомяка, но не сворачивая шел к своей цели.
В зоомагазине не было покупателей, Антон облегченно выдохнул, подошел к продавцу и поставил банку на стойку.
– Денег мы не даем, принимаем безвозмездно, – сказал худой парень в очках и в красной футболке с нашитой эмблемой магазина – желтой рыбкой.
Антон утвердительно кивнул. Парень только теперь унюхал зловонию, занесенную Антоном в магазин. Даже тут, в душном подвале, пропитанном запахами животных, их испражнений, лекарствами и сухим рыбьим кормом, вонь от футболки Антона выделялась.
Он взял банку, вышел из прилавка в зал, подошел к большому аквариуму, на котором висела бумажка с надписью: «хомяки не мертвые, они спят» и небрежно вытряхнул Хвичу пятого на желтые опилки.
– Тут мы держим тех, от которых отказались, – сказал парень, и вернулся за прилавок. Антону послышались нотки укоризны в его голосе, и решил сказать, что непременно вернется за Хвичей, как только жизнь наладится. Но промолчал.
Хвича быстро освоился, залез в домик, набитый хомяками и пропал из жизни Антона навсегда.
Антон положил ладонь на стекло. В голове звучал голос брата: «друзей не предают». Попрощался, вытер глаза ладонью, с удивлением отметил, что они сухие и вышел из магазина.
– Эй, братишка! – окликнул знакомый голос, как только Антон вышел на улицу, – воняешь как дохлая псина.
Антон улыбнулся. Сашка стоял в нескольких шагах, руки в брюках, а во рту зубочистка. Он был свеж и чист, волосы зачесаны, как у Ван Дамма в фильме «двойной удар».
– Куда путь держишь? – спросил он.
– Да так, никуда. Вот только что друга сдал, – махнул рукой на вывеску с нарисованной золотой рыбкой и горько вздохнул.
– Ну, не расстраивайся. Не сдал, а спас. – Сашка подошел, с намерением обнять, но вовремя передумал. – А с близи ты воняешь еще хуже.
– Ага, – согласился Антон.
– Пойдем. Я знаю тут недалеко одно прекрасное место. Там сможешь футболку промыть и отдохнуть от людей.
Антон кивнул, и они пошли к озеру в старом лесу, за городом.
Кикимора
Антон спустился по крутому склону к песчаному берегу. Вода пенилась у края, прибивала к берегу окурки, пластиковые стаканчики и ветки. На мели можно было рассмотреть волнообразное песочное дно, местами поросшее серыми водорослями, колыхавшимися словно приставучие пиявки на бледном теле. Прозрачные мальки сновали между мусора, заплывали в стаканы, пробовали на вкус окурки, а стоило занести над ними руку, как они сбивались в стайку и уплывали от берега. Дул слабый ветер, качались верхушки камыша и шелестели листья ивы, те, что не были погружены в воду.
Пахло улитками. Антон знал, что это запах ила, а не улиток, но именно с ними ассоциировался тяжелый, вязкий смрад, от которого долго не можешь отделаться. Он впитывается в одежду, волосы, оседает на коже. Со временем нос привыкает, перестает замечать, но запах никуда не девается. Если не постирать одежду, не помыться, то люди будут воротить нос, плеваться и называть вонючкой. Впрочем, смрад от ила был приятней вони от измазанной футболки.
В далеком детстве отец брал его на рыбалку, но вместо рыбы, Антон собирал по берегу улитки, складывал в зеленое ве