Бабушка окончила рассказ словами:
– Ну а теперь спать и пусть приснятся добрые сны.
Ушла, а котенка оставила на кресле. Сашка молчал, но Антон знал, что в его голове назревает какая-то мысль, как всегда безрассудная и связанная с паранормальщиной.
– Ты ведь понял, что рассказ не выдуман? – спросил он, все еще витая в мыслях.
– Конечно же выдуман, – удивленно сказал Антон, – ведь живого пугала не бывает.
– Ага, то есть пуговичный человек, ведьмы, кикиморы, тигролюди и врачи-призраки существуют, а живые пугала значит нет? – возмутился он.
Антон не нашелся как возразить, потупил взгляд и тихо проговорил:
– Даже если это не выдумка, то ты не знаешь где эта история происходила.
– Братец! Так ты выгляни в окно, что ты там видишь? – Сашка одернул штору.
– Кукурузное поле? – не уверенно сказал Антон.
– Вот именно! Та история произошла здесь. А та бабка из рассказа – баба Марфа. Напряги извилины и поймешь все сам.
Антон задумался, мысленно перенося действия рассказа в деревню, в то поле за окном, а вместо безликой бабки представляя бабу Марфу.
– Нам надо пойти в поле, – сказал Сашка. – Отрежем голову кукле.
– Нам туда не надо, – проговорил Антон, но Сашка его будто не слышал.
– Как думаешь, его видно из окна? – он прильнул к окну.
Антон тоже подошел. Солнце освещало качающиеся макушки кукуруз, но пугало не видно.
Сашка уснул с ножом под подушкой. Антон же лежал с открытыми глазами, боясь сомкнуть веки. Он согласился с тем, что бабушка рассказывала про себя и теперь боялся, что пугало стояло у окна, заглядывало в просветы между штор и зеркальными глазами выискивало Антона. Сашка храпел, его ничего не беспокоило.
Долго продержаться Антон не смог, прикрыл глаза всего на секунду и задремал. Он видел сон. В комнате темно и душно, за окном трещал кузнечик, постель влажная от пота, простыня скомкана в ногах. На соседней кровати спал брат, а рядом с его головой сидела темная фигура. У нее в руках ножницы. Пахло корицей и сеном. Антон всматривался в фигуру, её черты казались знакомы.
– Бабушка? – сонным голосом проговорил он.
Голова фигуры повернулась. Антон не видел лица, знакомый голос прошептал:
– Спи, внучок.
Веки отяжелели, сомкнулись, Антон обнял подушку и провалился в глубокий сон, без сновидений.
– Эй! Проснись! – над ним стоял Сашка. Он уже собран, в руках держал вчерашние пирожки и чашку чая. – Это тебе.
Коричный аромат булочек ударил в нос, за окном слышен треск кузнечика, напоминая о ночном сновидении. Антон рассказал Сашке, что видел ночью.
– Ножницы, говоришь, – задумчиво протягивает он, рассматривает пальцы. – Бабушка пришла ночью, чтобы постричь мне ногти? – он напряженно посмотрел на Антона, а затем взорвался смехом.
Антон заулыбался, теперь, когда рядом был брат, солнце светило в окно, а желудок не стонал от голода, ночной сон казался пустяковым.
– Ну, теперь в поле, – скомандовал Сашка.
Бабушка работала в огороде. Они незаметно проскочили мимо, перелезли через низкий забор, перешли дорогу и остановились у границы с полем.
– Не заблудиться бы, – с беспокойством проговорил Антон и поднял с земли длинную палку.
– Не бойся, куда бы не пошли, все равно выйдем на опушку с пугалом. Так устроены проклятые места, – он деловито глянул на солнце, будто понимая, как по нему определять направление, махнул рукой и ступил на поле.
Пробираться было легко, листья не били по лицу, как рассказывала бабушка. Главное пригнуться и полсти почти на корточках. По сухой земле ползали муравьи, а по кукурузе мелкие пауки.
Они шли, не сворачивая. Вскоре заболели ноги, а палка в руке казалась лишней, она сильно мешала. Да и вообще, как тут размахиваться, если кругом стебли кукурузы. Антон сунул её в футболку за спину, как ниндзя прячет меч, но так она мешалась ещё больше. Терла и билась по ноге и шее.
Остановились, когда стебли поредели и через них просматривалась опушка. В землю воткнут шест, а на нем висела кукла, похожая на человека. Антон обратил внимание на ржавый серп, который легонько ударялся о шест, как и рассказывала бабушка.
– Будем действовать быстро, – шептал Сашка, – ты стоишь рядом, а я отрезаю голову. Если пошевельнется, то пьешь палкой изо всех сил.
Выскочили. Антон замахнулся, готовый бить, а Сашка в несколько прыжков оказался у пугало. Замер с ножом в руке.
– До головы не достать, – сказал он, – помоги.
Антон подошел ближе. Бросил палку и только тогда заметил, что серп замер.
– Что-то не так, – заволновался он.
– Давай скорей, встань на корточки, я на тебя.
Антон сел, грязные сапоги куклы оказались на уровне глаз. Он смотрел на них и гадал, почему не одели чистую обувь. Сашка ступил ему на спину, Антон чуть просел, склонил голову и запыхтел. Брат был тяжелым. Сапоги уже не видел, теперь рассматривал землю.
– Все равно не достаю, – с досадой говорил брат.
На земле, помимо муравьев, Антон различил следы от обуви. Это не наши, подумал он. Поднял голову, чтобы рассказать брату о следах, и тут обратил внимание на подошвы сапог пугало. Рисунок совпадал со следами на земле.
– Сашка! – завопил Антон.
В этот момент Сашка схватился за сюртук и старался подтянуть к себе голову куклы. Антон резко дернулся, ноги брата скользнули. Перед падением он успел воткнуть нож в грудь куклы и оставить широкий порез.
Они уже были на ногах, когда нож упал и вонзился в землю. Из раны на груди пугало вывалился сверток. Сашка развернул его и показал брату.
– Ногти! – отпрянул Антон.
Кукла шевельнулась, серп звонко ударился о шест. Ребята закричали и побежали. Листья царапали лицо, Антон тяжело дышал, в голове гудело. Ему казалось, что слышал шаги за спиной. Хрип и звон серпа. Оборачиваться нельзя, потеряет из виду спину брата. Бежали целую вечность, грудь горела, сердце стучало, перед глазами прыгали образы страшного пугало. Пару раз Антон чуть не упал, зацепившись за поломанный стебель.
Когда казалось, что выход из зарослей уже близок, когда к запаху кукурузы добавились ароматы навоза, а до слуха донеслось коровье мычание, у Антона в голове раздался голос: – Обернись!
Не раздумывая, словно это и не требовалось, он обернулся. В шаге от него стояло пугало, а в зеркале отражалось лицо отца. Он улыбался.
Антон замер не в силах пошевелиться, да и шевелиться не хотелось. Внезапно страх и трепет прошли, а взамен появилось ясное понимание того, что бежать больше никуда не нужно, что отец нашел его и теперь никогда не бросит.
Антон опустил руки и прошептал: – Папа.
Антон не видел, как поднялась рука с серпом, как звякнул ржавый метал, отсекая верхушку кукурузы. Он смотрел в глаз отца, на его улыбку и представлял, как его теплые, нежные руки взъерошивают волосы, как он поднимает Антона в телефонной будке и просит позвонить маме, сказать, что теперь все будет хорошо, теперь будет как прежде. Он не слышал Сашку, потерявшего брата из вида, стоящего на коленях и кричащего в заросли поля. И лишь когда красная капля скатилась с щеки отца, а добрая улыбка преобразилась в злобную усмешку, Антон пушечным ядром выскочил из иллюзорных фантазий. Он увидел взмах серпа и успел отскочить, запнулся о поломанную кукурузу, повалился на спину. Он часто дышал, в висках пульсировала кровь, пропитанная страхом, а перед глазами начали появляться один за другим все страхи Антона. На смену отца пришло сухое лицо деда, протягивающего красный леденец, злобная тетя Таня, наводящая дуло ружья, за ней Настя с зелеными глазами и раздвоенным бледным языком, дядя Миша в халате и топором наперевес, даже кошка Насти появилась, оскалилась, показывая длинные клыки. Пугало в очередной раз занесло серп над головой, а лица в зеркале сменяли друг друга с такой скоростью, что в глазах Антона зарябило. Он не понял, как в руке оказался нож Сашки, пальцы обхватывали ржавую рукоять, а острие лезвия смотрело на пугало. Он бросился под ноги пугало, повалив его на спину. Нож вонзился в отражение лица деда, следующий удар пришелся по тете Тани. Каждый новый удар, каждая новая дырка в голове пугало затемняла зеркало, отражения мутнели и исчезали.
Антон не мог сказать, когда именно пугало перестало шевелиться, когда именно в зеркале перестали отражаться лица тех, кто над ним издевался, кто унижал и оскорблял. Он перестал наносить удары, сидел на поверженном враге, грудь вздымалась словно парашют, тяжело дышал и стонал.
До слуха донеслись крики брата. Антон поднялся на ноги, набрал полную грудь воздуха, задрал голову к верхушкам кукурузы и прокричал:
– Я его убил!
Он вышел на дорогу, там стояли машины. Две большие, с крестами на боках и надписью синими буквами: «Психиатрическая больница им. Чехова». А третья машина – маленький старый фольксваген дяди Миши. Дверцы открылись, на пыльную дорогу вышли люди в халатах.
– Антон! – грубый мужской голос, – брось нож!
У фольксвагена стояла тетя Таня в кожаной куртки, с нашитой розой на груди. Она курила и напряженно смотрела на руки Антона. Антон направился к ней.
– Брось нож! – повторил голос.
Краем глаза Антон наблюдал, как крепкие мужики обступают его. В руках у них черные, резиновые дубинки.
Тетя Таня сделала шаг назад, лицо бледное, а глазки живо бегали от ножа к лицу Антона. Что это с ней? – подумал Антон, – неужели страх?
Он повернул голову вправо. Там, в двадцати шагах стоял Сашка и кричал, прося бросить чертов нож.
Первый удар пришелся по спине, Антон повернулся и удивленно взглянул в безразличное лицо врача. Второй удар повалил с ног. Третий пришелся по голове. Нож выпал, Антон сжался калачиком, защищаясь от ударов. Земля пахла пылью и полынью, где-то в поле стрекотал сверчок, а легкий ветер играл жесткими листьями кукурузы.
После пятого удара он потерял сознание.
Прощальная улыбка
Беленый потрескавшийся потолок, постель жесткая, словно бумага, резкий запах хлорки, в голове жжет, словно в уши засунули горящие свечки, во рту металлический привкус, в животе и груди давит и колит. Антон не мог до конца поднять веки, глаза заплыли и потяжелели. Он приоткрыл рот, сухие губы выдавили одно слово, после чего язык онемел и приклеился к небу.