Я тихо вышла и бросила на дверь сторожка.
Похоже, после смерти сила моя стабилизировалась, иначе и не объяснить, что заклинания мне отныне даются легко. В комнату Нормы мы вернемся, а меня интересовали другие.
Будуар в бледно-лиловых тонах. Свежие обои. И ширма с лотосом… почему-то меня передернуло, хотя очевидно, что в данном случае имеет место обыкновенное совпадение. Священный лотос — популярный мотив… новый ковер на полу.
Запах духов. Сладких. Душных. И ощущение, что разлили их специально, перебивая другие ароматы. Зеркало, тоже новое, улучшенное, я такое себе два года тому заказала. А на туалетном столике выводок разного рода флаконов и флакончиков. Вот эти мне знакомы, сама подобными пользуюсь, а вот здесь что-то новое, с ванильной отдушкой. И настойка с кайенским перцем для роста волос. Для осветления. Восстановления. Питания… маска для рук… масло для ногтей… боги, у меня столько всего нет, а ей… Ингрид отнюдь не так близка к свету, как ее сестра.
— Здесь вы ничего не найдете, — звонкий голос заставил обернуться. — Ингрид умеет прятать свои секреты.
А вот и Эльза, младшая из сестер. С виду ей лет десять. Те же светлые волосы, заплетенные в косички, те же остренькие черты лица, правда, сейчас напрочь лишенные всякой прелести. Шея длинная. Руки в мелких царапинах, будто по кустам лазила. Платье в клеточку с пышной юбкой, на которую село чернильное пятно.
— А где найду? — Что-то везет мне в последнее время на детей. И недружелюбных. Ишь, зыркнула светлыми глазами…
Ей бы линию роста бровей подправить. И подкрасить не мешало бы, а то на этом белесом личике цветов, казалось, вовсе нет. И ресницы длинные, пушистые, но светлые, а потому создается впечатление, будто они отсутствуют.
— Не знаю, — девочка наморщила нос. — Но в комнате она точно ничего такого не держит…
И я догадываюсь почему. Наверное, стоит порадоваться, что единственная сестра моя росла вне моего дома. В этом имелся определенный смысл.
— Ты неживая.
— Знаю.
— Но выглядишь как живая.
— Почти.
Кожа слегка бледновата, глаза вот краснотой отливают, и, что самое мерзкое, цвет этот усиливается, похоже, скоро придется прятаться за очками. Или шарфик в тон купить? Пока не решила.
— Ты меня растерзаешь?
— Я никого не терзаю, — я улыбнулась, вспомнив, что детям и старикам улыбки нравятся. Располагают, так сказать.
Эльза склонила голову набок, отчего одна косичка примялась, а вторая стала торчком. Ленты почти развязались.
— Нам лучше уйти, — сказала она, решив что-то. — А то Ингрид, если узнает, разорется… или отцу нажалуется. Она вечно на все жалуется.
И мне протянули руку. Липкую и не слишком то чистую руку. А я ее взяла. Тепленькая… надо будет сказать Тео, пусть поговорит с детьми на тему, что свет, конечно, это благо, но вот каждому встречному доверять не стоит.
— Я знаю, кто ты… Норма сказала, что тебя боги наказали, вернув в мир живых. И за дело, потому что ты — бессердечная стерва.
Да, дети прелестные создания. Особенно в своей откровенности.
— Я не слишком расстроилась… покажи мне, где кухня.
Стоит все-таки чаем заняться.
— Внизу, — ответило дитя и поморщилось. — Фрау Кляйшниц не любит, когда кто-то мешает ей готовить…
— Мы не будем мешать. Мы просто поставим чай… так значит, у твоей сестры есть секреты?
Если кто-то что-то и видел, то это незамутненное совестью создание, которое явно не до конца осознавало всю ценность информации.
— У которой?
— У Ингрид… впрочем, и у Нормы, как я понимаю, они имелись.
Девочка кивнула.
— Расскажешь?
— А надо?
— Сама решай… мы все равно будем искать тех, кто убил Норму, однако чем меньше мы о ней знаем, тем сложнее это будет сделать…
— Ингрид ее не убивала. — Дитя не делало попыток выдернуть руку, да и к кухне меня вело бодро. — Ингрид боится вида крови… она хочет стать темной…
— Почему?
— Темным больше позволено… настоящей ведьмой. Я видела, как она книжку читает.
— Какую?
— Тонкую.
Исчерпывающая информация. Тем более что я не знала никаких книг, позволяющих сменить масть. Это же… это ненормально, вот! Если бы можно было просто взять и… отказаться от посвящения своему богу? От призвания?
Сути?
Бред какой.
— Зачем ей?
Кухня находилась в полуподвальном помещении и пребывала в том состоянии беспорядка, который весьма наглядно демонстрировал, что бывает с домами, лишенными хозяйского присмотра. Нет, я понимаю, фрау Ингвардоттер оставила мир живых, но… Норма ведь не была ребенком!
И благотворительность — дело хорошее с точки зрения общества, но собственный дом…
Темный пол. Какие-то пятна на нем, то ли масла высохшего, то ли крови… нет, не крови. Запах гниения, кислой капусты и помойного ведра, которое давно следовало бы вынести на помойку.
— Она хочет замуж выйти. — Девочка не видела вокруг ничего странного. Она перешагнула через картофельные очистки, рассыпанные вдоль коридора, и остановилась перед дверью. — За кого-нибудь богатого… чтобы он любил ее без памяти и увез отсюда.
Эльза наморщила носик и сказала:
— Она ненавидит этот город.
Надо же… Интересно, что бы она сказала, узнав, что темные ведьмы не слишком-то спешат с замужеством, видя в нем изрядное ограничение свободы. Да и любить без памяти… приворожить надеялась, что ли?
Я открыла дверь. Пар. И на редкость вонючий, я даже зажмурилась и рукой помахала, разгоняя облака. Что-то шипит, что-то скворчит, что-то горит, источая вонь… над огромной, весьма устаревшей модели плитой колдует неряшливая бабища в грязном фартуке. Всклоченные рыжие волосы были прикрыты косынкой. Лицо блестело паром…
— Я ж говорила, не мешай! — рявкнула она, не оборачиваясь. А обернувшись, добавила: — Ишь, повадились лазить… в мое время господа на кухню и не заглядывали…
— А зря, — я провела пальцем по ближайшему столу.
Само собой, он зарос грязью так, что исходного цвета не видать было. Мой взгляд скользнул по кухне, отмечая и раскрытые дверцы посудных шкафов, в которых зарастал жиром фарфор, и расколотые белые тарелки, брошенные у мусорного ведра. С каких это пор прислуга позволяет себе вот так бить посуду?
Окорок, небрежно прикрытый тряпицей. И пара жирных каплунов рядом. Приготовили к выносу? Вот и мешочек с крупой. Я сунула палец в крынку, облизала… да, сливки были хороши, жирные, отстоявшиеся.
— Чего тебе надобно? — Бабища уперла руки в боки.
— Чаю, — мирно заметила я, раздумывая, стоит ли вмешаться. Все-таки дело чужое, а я не настолько альтруистична, чтобы налаживать быт посторонней семьи.
Бабища фыркнула. И рукой отмахнулась.
— Некогда мне с чаем возиться…
Я же принюхалась… к кускам мяса, которые доходили в тазу, даже не прикрытые полотенцем. Аромат их, слегка подпортившийся, манил мух… и даже Эльза скривилась и потянула меня за рукав.
— Это что? — я ткнула пальцем в таз.
— Ужин, — рявкнула бабища. И челюсть вперед выпятила. — Будет. Если всякие тут мешаться не станут.
Мясо было синеватым и наверняка несвежим… уже пару дней, как несвежим, в отличие от окорока. Этак она мне свидетелей вкупе с подозреваемыми потравит.
Я заглянула в холодильный шкаф и скривилась. Почти пуст. Сыр с плесенью, правда, неблагородной, но обычного синего пушистого свойства, которая имеет обыкновение портить продукты. Мятые помидоры… какая-то трава…
— Она хоть готовить умеет? — шепотом спросила я Эльзу, и та помотала головой.
Чудесно.
— Вы уволены, — я вытерла руки о полотенце, правда, чище они не стали. Полотенца кухонные если и стирались, то еще при жизни прежней хозяйки дома.
— Чего?
— Уволены, — повторила я. — Совсем.
— Ах ты… потаскуха… — бабища добавила пару слов покрепче, заставивших ребенка вжать голову в плечи. И покачнулась, пошла, колыхая бюстом. — Будешь ты тут мне говорить…
— Буду, — я не стала отступать, но ткнула пальчиком в этот самый бюст. Коготь пропорол и фартук, и саржевое платье, и кожу, что характерно, увязнув в подкожном жиру.
Бабища не сразу поняла. Она остановилась. Хлопнула глазами. А я вытащила палец и, пользуясь удобным случаем, взялась за горло. Широкое такое горло… его двумя руками не сразу обхватишь, но я постаралась. Сдавила. Дернула. И почти не удивилась, когда эта туша рухнула на колени. Она попыталась стряхнуть руку, а поняв, что не выйдет, завыла…
— Вон пошел, — велела я мужичку, сунувшемуся было на кухню. И тот шарахнулся, демонстрируя немалое благоразумие. — А ты, отрыжка тьмы, слушай сюда… сейчас ты соберешь вещи… только свои вещи… тронешь что-то из серебра…
А ведь трогала, по ужасу в светлых глазенках вижу, трогала… да уж, запустила Норма дом.
— …или прочего имущества, руки отсохнут. Веришь?
Она булькнула что-то.
— И уберешься немедленно…
— Папа огорчится, — сунулась Эльза. — Он готовить не умеет…
— Я тоже не умею… телефон в доме есть? Чудесно… сегодня пришлют приличную кухарку… да и с остальной прислугой, — я разжала руку. — Деточка, запомни, в этом мире полагаться стоит только на себя… сама не сделаешь, от остальных не жди.
Эльза кивнула. И смотрела она на меня… не с ужасом смотрела. С восторгом?
— Вон пошла, — велела я кухарке, которая пыталась подняться. — И о рекомендациях заикнешься, так я их сама напишу…
Чайник мы нашли в углу. Медный, снаружи заросший жиром, изнутри затянутый белесой накипью, но кастрюли пребывали в еще худшем состоянии. Надо будет сказать агентству, чтобы прислали с дюжину человек: дом придется отмывать.
— За прислугой надо приглядывать, — я перемыла чашки и блюдца, которых обнаружилось с полдюжины, — иначе, чувствуя собственную безнаказанность, они из адекватных людей превращаются вот в такое…
Тронуть окорок кухарка не посмела. А на мужичка, выглянувшего-таки из своей норы, рявкнула. Правда, тут же затряслась и исчезла, громко хлопнув дверью напоследок.
Серебра в ящике, который просто стоял — поразительная беспечность, — осталось на донышке. Разворовывали его давно и, полагаю, с немалою охотой.