Она морщится. Кривится. Но взгляд ее останавливается на инквизиторе.
— Бабка моего супруга… оставила ей состояние… боюсь, она сама пребывала во власти тьмы…
То есть была ведьмой.
Тогда понятно, откуда в семье сила взялась.
— Его дед имел неосторожность связаться с особой сомнительных моральных качеств. Позже он одумался и удалил ее из семьи. И даже добился развода, сам воспитывал двоих детей…
Подобного ведьма не простила бы. Странно, что муженька не прокляла. Или… побоялась, что проклятье детей заденет? Как бы там ни было, главное, что, завещав свое состояние ведьме-правнучке, старушка сполна напакостила семейке… надо будет узнать размеры состояния, но…
Гертруда не бедствовала.
— Моя дочь, получив эти деньги, окончательно утратила разум. Она съехала из дому…
— Сбежала, — добавила хмурого вида девица в закрытом платье. — И видят боги, я бы тоже сбежала, если бы было куда…
— Нильгрид!
— Да хватит уже, мама, — девица плюхнулась в кресло. — Все уже поняли, что вы с отцом самые правильные, а остальные так, недоразумение богов. Хотите расскажу, что произошло? Гертруда их терпела, думала отыскать любовничка, чтобы он ее забрал, а тут состояние покойной прабабки. Счастье несказанное…
— В больших деньгах большие печали.
— Она и сделала им ручкой. Сняла квартирку и стала жить, как хотела…
— В грехе и разврате!
— Зато без нотаций и молитв, — фыркнула девица. — Ну да… побузила немного, не без того. Она меня к себе звала, только я, дура, все боялась… как же вас оставить… обитель греха… верила им…
— И за веру свою вознаграждена будешь.
— Разве что изжогой от вашей овсянки. Она Гертруду убила…
— Нильгрид! — от этого вскрика задрожали окна.
— Ой, мама, не делайте из себя оскорбленную невинность. Я слышала, как ты с ней ругалась. Она пришла, когда узнала, что ты забрала малышку…
— Я не могла позволить, чтобы моя внучка росла непонятно где…
— О да, здесь ей будет гораздо лучше. Кормят, поят и постоянно говорят, что она — плод греха и должна быть благодарна, что ее в семью приняли.
Черты лица благородной фрау исказились.
— Я хочу лучшего для нее… она должна знать. Зло спит внутри нее и…
— И ты его разбудила своим ядом, — прервала Ниль грид. — Знаете, в чем правда? В том, что моя сестрица оставила завещание. И все состояние принадлежит теперь моей племяннице… и соответственно тем, кто опекает ее…
— Гертруда была еще жива…
— Была, — согласилась Нильгрид. — И тебе это не давало покоя. Как же… позор на твою голову… а еще деньги, которые она спускала легко. Матушку попросили из храмового комитета, при котором она председательствовала последние двадцать лет. Такой позор… а еще у нас долги, потому что наш благообразный папенька имеет дурную привычку играть на скачках. Матушка же, чтобы не отстать, наверное, тишком попивает, а выпивши, начинает выписывать чеки на благотворительность. И плевать ей, что мы этого не можем позволить… Ты ведь ходила к Гертруде за деньгами? И что? Она тебя послала куда подальше?
Фрау Коприг белела и краснела.
И…
— Как ты смеешь, дрянь! — взвизгнула она, вскочив.
— Смею, матушка… я получила работу. В школе. Не здесь… я не хочу оставаться в одном с тобой городе. И я устала слышать твои нотации… это притворство… признай, ты убила Труди… она пришла… хотела забрать девочку. Ты плакала, умоляла оставить ее… обещала присмотреть… только Труди слишком хорошо тебя изучила, чтобы поверить. И забрала дочь. А спустя три дня Труди не стало… совпадение?
Если и так, то весьма и весьма сомнительного свойства, фрау мнет белый передник. Бледнеет. Краснеет. И открывает рот. Она дышит тяжело, и хватается за грудь, и оседает…
— Сердце у нее здоровое, а это… она привыкла просто. Папеньке каждый день устраивает концерты, только и он привык, внимания на них не обращает. Я не знаю, как она это сделала, но…
В детской заплакал ребенок. И Нильгрид поднялась.
— К слову… я не хотела говорить, пока не найду способ убраться отсюда, но незадолго до смерти Труди переписала завещание, — сказала она, не обращаясь ни к кому. — Именно поэтому тебе отказали… у девочки уже есть опекун.
И наверное, за нее стоило порадоваться.
Подумав, я решила к Соне не заглядывать. Все равно правды не добьюсь, а время потрачу. И так вон день к закату движется, а я за общественными о своих делах позабыла. Нехорошо.
Ехать пришлось прилично.
Городок наш раскинулся меж двумя реками, вывалился на болота, подмяв край темно-зеленой юбки. И сунул трубы к самому дну, откачивая целебные грязи. Здесь, ближе к болотам, селились люди не то чтобы вовсе бедные, скорее уж те, кому не слишком повезло обзавестись недвижимостью в местах поприличней.
Когда то весь квартал этот строился с расчетом на приезжих, однако проект получился из тех, что сулят прибыли лишь на бумаге. На деле же небольшие и по описаниям вполне комфортабельные домишки долго искали своих хозяев.
Почему то приезжие не оценили близость к болоту. Поду маешь, смрад. Болотный газ имеет характерный запах и всего-то надо, что недельку другую потерпеть, а там оно и пообвыкнется.
Комарье?
Сейчас-то зима, чему стоило порадоваться, но вот весной, когда местные твари кровососущие выходили из спячки, становилось не по себе.
Я как то наведывалась, хотела оценить, насколько и вправду недвижимость эта невыгодна, а то предложили пару десятков домишек по сходной цене. Встретили меня запах тухлых яиц и темный, звенящий воздух. Гнуса здесь было столько, что местные дамы и в жару предпочитали носить глухие платья и шляпки с длинной вуалью, и почаще.
Вода не уходила. После дождей на дороге, к слову, совсем не на мостовой, которая значилась на проекте, — я не поленилась заглянуть в архивы Ратуши — оставались лужи. Они держались долго, поскольку гравия в песке было мало, а сам песок уже напоенный болотною водой не спешил пропускать воду. В лужах заводились мелкие белесые черви. И головастики. Детвора радовалась. Взрослые…
Ладно лужи, но когда в твоем собственном подвале вода стоит по щиколотку и в ней привольно чувствуют себя мелкие водяные змейки, поневоле заходить стараешься в этот подвал пореже.
Со времени прошлого моего визита мало что изменилось. Разве что краска на одинаковых некогда заборчиках пооблупилась, сами они просели, как и домики. Одни ушли в болотистую рыхлую почву больше других, да еще и обзавелись зеленым мхом на крышах. Этот разрастался с неудержимой силой, разрушая дрянной шифер и придавая домикам несколько сказочный вид.
Поворот. И еще один.
Брызги. Грязь. Свист местной уже слегка одичавшей детворы. Сколь знаю, за дома здесь просили совсем немного, вот и находились желающие.
Например, моя тетушка.
Ее дом выделялся среди прочих траурно-черным цветом крыши. Блестела свежая черепица. А черный забор, вынуждена признать, смотрелся даже стильно.
— Мило, — произнес Диттер.
Летом, когда двор зеленеет, все это, должно быть, смотрится не в пример приличней, но и теперь, на фоне черной земли, забор выделялся. А уж надпись на нем…
«Похоронная контора Грохама. Устроим идеальные похороны».
Надпись немного выцвела, самую малость смылась, но продолжала радовать глаз неуместно ярким алым цветом. Вдоль забора выстроились в рядок венки из искусственных цветов. Пропитанные воском лепестки держались крепко, не спеша опадать на грязную землю.
Чуть дальше во дворе, кое-как прикрытый рогожкой, дремал катафалк.
Тетушка, выкупив соседний дом, устроила в нем выставочный зал, а рядом возвела и конюшню, где теперь скрывалась пара темных тяжеловозов. Из конторы навстречу выскочил темноволосый паренек того тошнотворно-смазливого вида, за который просто и без изысков тянет дать в морду. Даже мне.
Я покосилась на Диттера, отмечая сжатые кулаки.
— Господа, — нарочито бодро воскликнул паренек, распахивая зонт над моей головой. — У вас горе?! Вы прибыли туда, где вам помогут?!
— Чем? — поинтересовалась я.
— Всем, — он прилип губами к моей руке. — Мы будем счастливы взять тягостный груз похорон на себя…
Нас приняли за клиентов… Я переглянулась с Диттером. А собственно говоря, почему бы и нет? И подхватив его за руку, произнесла:
— У нас горе… такое горе… родственница умерла.
Взгляд управляющего оценил и мой наряд. И украшения. И тросточку Диттера, правда, паренек еще немного сомневался, все ж наряд инквизитора несколько выбивался из впечатления всеобщего благополучия, но мало ли какие у богатых причуды.
— Какая? — уточнил он.
Мы шли по узенькой дорожке, выложенной камнем. Управляющий прыгал рядом, при этом умудряясь держать над головой зонт.
Я его недооценила. Опыта маловато, но в целом…
— Близкая, — горестно вздохнула я. — Троюродная тетушка по материнской линии…
Управляющий козликом перескочил через лужу и, в поклоне, распахнул перед нами дверь. Гм… а к мальчику стоит приглядеться. Немного подучить… одеть опять же… смазливости поубавить…
— И мы хотели бы отправить старушку в последний путь.
Я вошла. Огляделась.
Так… а тетушка вполне обжила местечко. Выставочный зал небольшой, но не то чтобы уютный, все ж не тот термин, который похоронной конторе подходит, скорее грамотно выстроенный. Две зоны, одна из которых освещена получше. Здесь выставлены дорогие гробы… как дорогие? Для этих мест. Дубовый вот вижу. В темном цвете. В белом, который довольно-таки изящен. Винный окрас… позолота или серебро. Темная бронза накладок. Атлас. Шелк. Груды искусственных цветов, которые выглядят почти настоящими.
А мне подсунули какую-то пакость… вот она, как познается, родственная любовь. Я вздохнула и погладила ближайший гроб. Наклонилась. Понюхала. Пахло воском и канифолью. За гробами ухаживали и весьма бережно.
Сколько людей мрет в городе каждый день? А сколько у нас похоронных контор? Немного… и одна занимает на рынке места куда больше, чем все прочие вместе взятые. Принадлежит она, что удивительно, теще герра Германа.