Что? Какой к богам всем… или… а если и вправду? Я ведь раньше выбрала бы Вильгельма, яркого и слегка ядовитого, так с какой это радости…
Или плевать?
— Плевать, — я решила вслух.
Мы, Вирхдаммтервег, конечно, гордые, но еще и настойчивые. И кажется, Диттер что-то такое понял, если отстранился и встал. За письмецо взялся…
Ничего. Я подожду. И пока дочитает. И вообще… правда, не слишком долго. Времени у нас не особо осталось. Если, конечно…
Мысль была в достаточной степени безумна, чтобы хорошенько ее обдумать.
Завтрак проходил весело.
Я пила кофе. Диттер жевал черный хлеб, который щедро намазал маслом и возложил поверх розовую пластинку ветчины. Оглядевшись, он увидел соусницу и подвинул к себе. Плюхнул ложку острого томатного соуса, накрыл еще одной пластинкой ветчины…
Остывала овсянка.
А Вильгельм бегал вокруг стола. Как бегал. Очень быстро ходил, нелепо подпрыгивая на каждом третьем шаге, и полы полосатого халата развевались, позволяя разглядеть и серые подштаники, и серую же форменную рубашку, которая пропиталась потом и прилипла к тощему телу инквизитора.
— Это… это уму непостижимо! — воскликнул он, пнув стул.
Стул был тяжелым, из дуба сделанным, а потому к пинку отнесся преравнодушно. И Вильгельма это, кажется, разозлило пуще прежнего. Во всяком случае шаги он ускорил, а описав очередной круг по столовой, — даже Монк отложил надкушенную булочку, наблюдая за метаниями старшего дознавателя, — остановился у стены. С гербом.
Плюнул под ноги.
— Невероятно… чтобы здесь… сейчас… с попустительства короны и такое…
— Я бы сказала, что не с попустительства, — заметила я.
Булочки с корицей сегодня были на диво хороши. Что-то наша кухарка добавляет в тесто, отчего делается оно легким и воздушным?
— … - от души произнес Вильгельм.
— А при полной поддержке, — и в начинке помимо корицы ощущается легкая кислинка. Лимонный сок?
Я эту женщину время от времени проверяю, просто вот не верится, что человек обыкновенный, всецело лишенный магических способностей, может создать что-то этакое.
Вильгельм снова выругался, но уже без прежнего энтузиазма. И опять. И сел на пол.
— А ведь они знали, — сказал он тихо.
— Кто?
— Магистр, — Диттер впился в сотворенный им бутерброд. — Он точно знал. Возможно, пара-тройка субкардиналов из числа доверенных.
Понятно. Кризис принятия истинной сути власти.
— Знали и…
— И сочли выгодным, — соус вытекал, и Диттер ловил его пальцами. — Если бы задумка удалась… многое можно было бы изменить и в Церкви.
О да… забрать дар у тех, кому он не нужен, возможно, щедро одарив, а может, воззвав к совести и душе. Избавить людей, подобных Гертруде, от бремени темной силы, даже если сами люди не против подобного бремени, то всегда есть кто-то, кто лучше знает, как им жить, и волей закона имеет право распоряжаться…
Усилить позиции Церкви.
И даже не столько в Империи, которая хоть велика, но отнюдь не безгранична, а вот Церковь, та границами государства не связана. И окажись в ее распоряжении инструмент столь полезный, она нашла бы, как использовать его с наибольшей выгодой.
Похоже, что-то подобное пришло в голову Вильгельма, если он вдруг поник. Плечи опустились. Даже потянуло подойти и погладить.
— В отставку подам, — сказал Вильгельм. — Я… многое готов принять, но… не такое… они всегда говорили, что мы стоим на страже закона… что только мы и способны сдержать амбиции магов…
— А наши сдерживать уже некому, — произнес Диттер и икнул.
А Монк ничего не сказал. Прикрыл глаза и потянулся за булочкой. Для него, верно, новость и не была новостью, но… мог бы утешить мальчика, право слово. Мучается же.
— Кстати, как думаешь, — я решила отвлечь бедолагу от мыслей грустных и бесполезных. А то ведь взбредет ему в голову глупость какая, к примеру, начальство любимое обвинить… или, еще хуже, газетчикам открыться… — Почему вас только трое?
— Что?
Вильгельм моргнул.
Знаю я таких, сколь сильные эмоции он ни испытывает, но долго гореть не способен. А значит, надо лишь перевести его гнев праведный в иное, более продуктивное русло.
— Вас, — повторилась я, — здесь лишь трое… а между тем целый дом мертвецов. Подвал, костями забитый… явно не случайный. Убийства и секта… а инквизиторов трое. Один — недоучка. Второй еле дышит. А третий въедливый, но с характером поганым…
Вильгельм все же вернулся к овсянке, ковырнул и сунул в рот.
— Думаешь, уберут?
— Почти уверена, — сказала я. — Если вы в процессе не преставитесь.
Как ни странно, но к новости этой он отнесся не в пример спокойней, нежели к маминому письмецу. А на него чары кинул и сложные, пусть лист и без того заговорен, но с чарами оно надежней будет.
— И к слову, — я не любила говорить вещи очевидные, но… — У них ведь получилось силу передать.
А в подобные совпадения я не верю.
Значит, эксперимент был продолжен и… я знаю, кому задавать вопросы.
Разлюбезный дядюшка мой обретался в доходном доме весьма приличного уровня. Построенный на Третьей линии, — первых двух в городе не было, но наличие этой самой третьей мало кого смущало, — он радовал глаз солидными формами и неестественной белизною. Она как-то особенно бросалась в глаза в такой мерзкий день, как сегодня.
Приятной наружности консьерж осведомился, куда мы направляемся, оценив при том и мою соболью шубку, и костюм Вильгельма, и тросточку Диттера.
Поклонился. Проводил до лифта и передал на руки мальчику в красной форме, чрезвычайно гордому ролью своей. Поднимались мы долго. Лифт скрипел, покачивался, а я раздумывала, придется ли дядюшке пальцы ломать или так договоримся?
Вот ведь… а я уже его в наследники записала. И как быть?
Открыли нам сразу. И дядя махнул рукой, мол, проходите.
Свежо. И уныло. Пусть мебель дорогая, качественная, а на полу ковер положили тоже не из дешевых, но все одно уныло. Ощущение, что комнаты нежилые. Уж больно все… правильно? Упорядочено? Безлико. Темные портьеры, темное окно. Стол у окна единственным островком жизни в застывшем этом порядке. Груда бумаг, переполненная мусорная корзина.
— Чем обязан? — дядюшка поднял бумажный ком и попытался пристроить в корзину.
— Этим, — я протянула матушкино письмо. — Вопросы возникли, но ты, как понимаю, клятвой связан…
Ибо глупо полагать, что подобные дела вершились исключительно под честное слово.
Дядюшка пробежался взглядом по строкам и вздохнул.
— Я их предупреждал, что замять подобное вряд ли выйдет… и участвовать в безумной этой затее не желал.
— Но участвовали? — Вильгельм сунул нос в бумаги, нимало не стесняясь присутствия хозяина. Правда, дядюшка наблюдал за инквизитором снисходительно.
— Клятва роду… я не имел права отказать главе рода. В чем бы то ни было, — а вот это признание далось нелегко. — Мне повезло, что в свое время я был сочтен в достаточной мере бесполезным, чтобы меня вообще отпустили из дому… присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома.
И показалось, произнес он это с насмешкой.
Я смотрела на дядюшку.
Да, мы особо не были близки. Скажу больше, мы и знакомы-то были весьма поверхностно. Я ему не нравилась, я остро ощущала это и не имела особого желания продолжать знакомство. Он, в свою очередь, любезно не искал встреч.
И пожалуй, это делало нас обоих счастливыми.
А на отца он не похож. И на Мортимера. Тот рыхлый, расплывающийся, несмотря на корсеты и ладно скроенные костюмы. Дядюшка Фердинанд высок даже для мужчины. Я ему и до подбородка не достаю. Сухопар. Сложен в целом неплохо, но худоба создает иллюзию некоторой дисгармоничности. Конечности его кажутся чересчур длинными, равно как и шея.
Светлокож. Светловолос. И волосы собирает в короткий неряшливого вида хвост. А вот лицо блеклое. Брови почти не видны, и из-за этого лоб выглядит непомерно высоким. Нос хрящеватый с горбинкой. Губы узкие. Подбородок сильный, тяжелый.
— Она была слишком впечатлительной… и я говорил, что не стоило ее в это дело втягивать. — Дядюшка уселся в кресло и вытянул длинные свои ноги. Домашние клетчатые тапочки смотрелись весьма мило, хотя и не сочетались по цвету с вельветовым бурым костюмом. — Однако мой отец отличался некоторым упрямством, и полагаю, не желал, чтобы его открытие вышло за пределы семьи. Да и… совет мой, как понимаете, несколько запоздал.
— Вы давали клятву? — уточнил Вильгельм и шмыгнул носом.
— Давал, — дядюшка слегка наклонил голову. — Вы понимаете, что проект подобного уровня… не мог бы состояться без клятвы.
— Но вы теперь говорите?
— Не о сути проекта… скажем так, клятвы в структуре своей имеют жесткие рамки, однако определяются они прежде всего внутренним отношением присягнувшего, — палец дяди коснулся головы. — Мы сами решаем, как далеко распространяется запрет. И это оставляет некоторое пространство для маневра… при должном умении.
Я восхитилась. Всегда импонировала мужчинам умным, кто ж знал, что дядюшка, к которому в семье относились снисходительно — мол, не сидится чудаку в родной империи, — тоже относится к ним?
— Если бы вы спросили о конкретных вещах… скажем, об этапах… или о сути ритуалов, структуре… частей, — он слегка поморщился и, вытащив из кармана платок, прижал к носу. — Я бы не смог ответить. А вот наши отношения с Франсин… вы знаете, что ее бабка была островитянкой?
— Нет.
Я как-то даже не задумывалась, откуда была моя мама… и это тоже странно. Была тетушка Нинелия. А кроме нее? Куда подевались их с мамой родители? Или другие родственники? И почему, собственно говоря, я только сейчас задалась этим вопросом?
— Дед был неплохим специалистом, — хмыкнул дядюшка, пряча платок в кулаке. Но кровь я почуяла. Дрогнули ноздри и… — Дорогая, возьмите себя в руки. Поверьте, кровь моя изрядно испорчена не самым праведным образом жизни…
— Как-нибудь переживу.
— …и вовсе не годится пить из родственников, — наставительно произнес дядюшка. А я ответила: