— Вы это им скажите.
И мы улыбнулись друг другу. Еще подумала, что, крайне надеюсь, это не он убивает. А Диттер закашлялся, за что и получил кулаком по спине. Вильгельм, похоже, всегда был готов прийти на помощь другу.
— Что ж… если говорить… о том, о чем я могу говорить…
— Когда ты узнал, кто лишил тебя силы?
Этот вопрос заставил его нахмурится. Вздохнуть. И ответить:
— Мне было четырнадцать. И да… я всегда отличался непомерным любопытством. Наставники хвалили меня за живой ум, но я прекрасно осознавал: в нашей семье быть умным недостаточно.
Дядюшка тарабанил пальцами по подлокотнику, а я не торопила. Я понимала, насколько неприятен ему наш разговор. А еще искала повод задать один вопрос.
Важный вопрос. Очень важный и не слишком относящийся к делу.
— Я прекрасно помню, как заболел. Сначала решили, что это из-за воды, набегался, выпил холодной, вот и слег. Был жар. Слабость. Кости ломило. Я тогда кричал от боли, и мне давали морфий, но он не помогал. Не уверен, что длилось это долго… то есть мне казалось, да и сейчас кажется, будто прошла вечность, но после все уверяли, будто горячка длилась сутки. Всего сутки и… сила ушла.
Он покусал губы. Скрестил руки на груди.
— Извини, дорогая племянница… мне, пожалуй, следовало бы побеседовать с тобой раньше, тогда бы ты осталась жива. Но… ты слишком похожа на нее.
— На маму?
— На фрау Агну… называть ее матушкой я и раньше не мог. Не знаю почему… просто не мог, и все.
Я похожа на бабку?
Да, что-то такое говорили, но… на отца больше, а мама… она была хрупкой и воздушной, только это я и запомнила, а мелочи, вроде черт лица и… пускай. Какая разница, на кого я похожа?
— Мне казалось, что ты-то точно не причастна к делам прошлым, а потому и втягивать тебя в эту грязь не стоит, когда же ты умерла, предпринимать что-то было поздно.
— Но ты предпринял.
— То, что мог… — дядюшка развел руками. — Все-таки твоя мать оказалась права, когда просила у Нее защиты для тебя…
— Сначала.
Я имела право требовать. Я… наверное, имела право что-то требовать от человека, которого моя бабка изуродовала, и не только она. Что-то погост семейных тайн становится слишком уж большим.
— Сначала… итак, я лишился силы, а с ней и любви отца, которому нужны были наследники, но не такие, как я или Мортимер. Я страдал. И не только потому, что сила ушла, хотя это… тяжело.
Он не стал описывать. А мы не стали спрашивать. Я просто посочувствовала. Про себя, ибо сочувствие вслух ему нужно не было.
— Твой отец, который еще вчера умирал, вдруг исцелился, и дар ему вернулся… слуги зашептались, что это неспроста… фрау Агна посещала храм, и вот такие чудеса… стало быть, к просьбе снизошли. О да, она велела слугам молчать, но что приказ против человеческого стремления к сплетням. И если сперва я не слишком обращал на них внимание, пытаясь как-то приспособиться к новой для себя жизни, то позже… несколько лет, как в тумане… я продолжал учиться, надеясь, что однажды проснусь и обнаружу, что моя сила вновь со мной. Я старался. Я был лучшим… лучше брата, который вдруг превратился из еще одной неудачи рода в наследника и любимца. А я… я стал чем-то, что мешало. Отец, глядя на меня, кривился. Мать… женщина, которую я считал матерью, и вовсе меня не замечала. Мне было двенадцать, когда меня отослали в школу. Хорошую. Очень дорогую. Ведь род Вирхдаммтервег всегда выбирает только лучшее.
В этом высказывании мне послышались знакомые ноты.
Да, дед так говорил. Про род и про лучшее… и да, из трех детей он выбрал одаренного. А из меня с сестрой ту, которая родилась в браке…
— Там, как ни странно, я пришел в себя. Не скажу, что резко приспособился, обзавелся друзьями… скорее напротив. Я был нелюдим и не слишком приятен в общении. Время было непростое. Там либо медленно сходишь с ума от одиночества, либо находишь себе дело по сердцу. Меня увлекла математика, а в приложении к магии… почему-то никто никогда не рассматривал магию с точки зрения математических моделей.
Я на всякий случай кивнула, поскольку звучало это солидно и умно.
— Моим родным писали о моих успехах. Им отправляли грамоты и награды, но уже тогда я начал понимать, что, сколько б их ни было, я все равно останусь вторым сортом… умный, но лишенный силы. Мне было пятнадцать, когда мне позволили вернуться на каникулы. Точнее, дед настоял на моем возвращении… и наивно с моей стороны было полагать, будто дело в моих успехах.
Пауза.
И я разглядываю собственные ногти. Потемнели. Стали плотнее… и камень неплохо пробивают.
— Он хотел, чтобы я принес клятву верности наследнику. Такой вот обычай… младшие сыновья… или не младшие, но просто те, кого сочли недостаточно сильными, чтобы наделить правом наследования, приносили клятву служить роду верой и правдой. Дед красиво говорил о моем долге, о том, что моему брату понадобятся мой ум и сила… убеждать он умел. А заодно добавил, что, откажись я от рода, и он откажется от меня.
— И ты согласился?
Дядюшка потер подбородок.
— Мне было пятнадцать. И меня, говоря по правде, изрядно напугала перспектива остаться одному… на улице…
А ведь с них бы сталось…
Интересно, дядюшка Мортимер клятву тоже приносил? И если так, то каким образом она согласуется с попытками избавиться от меня?
— Как оказалось, все было несколько сложнее… не служение, а в ряде случаев — полное и безоговорочное подчинение. И ряд запретов. К примеру, запрет жениться.
— Что?!
— Твой дед полагал, что я слишком юн и неопытен, а потому легко могу попасть в брачные сети. Там, глядишь, дети появятся, которые вполне способны унаследовать мой дар. А это создало бы прецедент и некоторые сложности… нет, мне было сказано, что, когда я стану старше, запрет снимут…
— Но не сняли?
— Ты была девочкой, а Франсин не могла больше иметь детей. И родись у меня мальчик…
— Случился бы прецедент.
— Именно.
— Я могу снять этот запрет? — Я поднялась, чувствуя, как закипает раздражение.
— Полагаю, да.
— И что именно нужно сделать?
Дядюшка задумался ненадолго.
— Отец просто озвучил приказ…
— Отлично. — Я закрыла глаза, пытаясь справиться с гневом. Нет, разумом я понимала многое, но… это неправильно. Она, та, которая пляшет над миром, превыше всего ценит свободу. Так как моя семья могла поступить подобным образом?
Знала ли я вообще свою семью?
— В таком случае, я отменяю этот запрет, — я подумала и добавила: — Я хочу, чтобы вы нашли подходящую женщину. Сделали ей предложение и пару-тройку детей. А еще я хочу, чтобы вы рассмотрели возможность принять титул.
А глаз-то дядюшкин дернулся. От счастья, не иначе.
— Мне он не нужен.
— Это только титул… на состояние не слишком рассчитывайте, разве что на пару-тройку фабрик, но они устарели и отчаянно нуждаются в переоборудовании, хотя доход приносят неплохой. Еще по майоратному праву вам положен дом, но полагаю, мы с вами договоримся миром…
Радость на дядюшкином лице была какой-то… нерадостной, напротив, примерещилась мне во взгляде тоска смертная. Ничего, это по первости, а там привыкнет, втянется… лет этак через пять-десять и удовольствие от дела получать начнет.
Я же получаю.
Вильгельм закашлялся и сиплым голосом произнес:
— А давайте все-таки к делам нашим перейдем… скорбным.
И дядюшка вздохнул. Встал. Заговорил.
ГЛАВА 46
Сложно, неимоверно сложно, осознать, что ты — лишь часть семейного имущества, и отнюдь не самая ценная. Вазы иные подороже будут, не говоря уже о манускриптах.
Сложно наступить на горло обиде. Решиться. И уйти.
Ему ведь не запрещали, верно? А если так, то и ошейник родовой клятвы, пусть и сидит хорошо, но не давит.
Ему было шестнадцать.
Две смены белья — школа приучила довольствоваться малым. Еще две — одежды, той, которая попроще, ибо по дедовому настоянию гардероб обновили. Ведь Вирхдаммтервег, сколь бы никчемен он ни был, не может ходить в обносках.
Башмаки. Куртка, позаимствованная у мальчишки-конюшего. Обошлась она в пару монет. Те самые монеты, полученные на карманные расходы. И отец никогда не был жаден, а Фердинанд не спешил тратиться, и удалось скопить почти две сотни марок. Настоящее богатство.
Шестнадцать лет — тот возраст, когда легко решиться на безумства. Уйти из дома. На прогулку, само собой. Он привык гулять подолгу и вообще был уверен, что искать раньше вечера не станут. Он оставил записку в комнате, на видном месте, надеясь, что ее хватит… ему ведь шестнадцать. По законам Империи он — личность совершеннолетняя, отдающая отчет в собственных поступках и способная нести ответственность за оные.
Главное было убраться подальше.
И спрятаться получше, потому что второй раз ему не позволят уйти. Как же… опора и надежда… а на самом деле счетовод, которого посадят за бухгалтерские книги, снимая с наследника тяжкое бремя финансовых забот. И не посмеешь отказаться.
Интересы собственные? В свободное время. Да и то…
Ему повезло. Добраться до станции и сесть на поезд в столицу. Доехать. Не попасть в руки мошенников и избежать вербовщиков, которые охотно рассказывали про моря и колонии, про прекрасную жизнь там, которая начнется вот сразу по окончании контракта. Всего-то пять лет в армии. Или три на море.
Зато и питанием обеспечат, и одеждой, и останется лишь малость — деньги копить на счету в банке… или молодой человек не верит? Ах верит, но иные планы имеет? Может, он передумает? В колониях до сих пор неспокойно, а где юноша столь доблестного вида может отличиться, как не на войне?
Или вот пусть выпьет. За здоровье. Чье? Не суть важно. Все пьют, или юноша боится…
Он не боялся, но был достаточно разумен, чтобы отказаться от посиделок с мрачноватым типом, явно вознамерившимся выполнить план по контрактам. И достаточно ловок, чтобы улизнуть в толпе. И везуч.
И вообще… он знал, к кому шел.