Хобби все еще нужны людям, сказал Папаша. Это успокаивает.
*****
Мы набрались топлива совсем как в прежние времена, просто повернул переключатель и услышал электрический мотор насоса и просто наблюдал как крутились цифры галлонов. Я проверил цвет, и на содержание воды и частиц чистой пластиковой трубкой я держал всегда у себя. Мы нашли еще шесть пятигаллоновых бидонов и наполнили их. Завели двигатель. Она гладко запыхтела значит бензин был в норме. Мы взлетели. Папаша крикнул Внизу! В двух часах. Я повернул туда. Три бизона паслись в конце взлетной, горбы все еще облезлые и разноцветные от зимы.
Бизоны идут к своим прежним ареалам, волки, буйволы тоже. Горной форели нет, лосей, да только. Я видел скопу у ручья Джаспера, и лысого орла. Много мышей в мире, много хищных птиц. Много ворон. Зимой деревья полны ими. Кому нужны новогодние украшения на елки? Мили и мили мертвого леса да только ели возвращаются, пихта и осина.
Мы полетели. Ветер вбивался и пролетал где было мое окно. Над Креммлингом, над холмами после Цепи Кровавых Гор, видели большой пожар. Недавний. От молнии. Деревья подхватывали огонь и мгновенно вспыхивали. Мы видели оленя убегающего вниз.
Смотрите! воскликнула она.
Позади оленя был медведица гризли. Она неслась вприпрыжку, сильно отталкиваясь своими передними лапами, внезапно останавливаясь, кружилась стараясь ускорить ее напуганных медвежат. Вниз подальше вниз.
По реке, на гладкой разлившейся воде перед каньоном, плыл олень.
Я вспомнил о картине я видел в музее природы в Денвере. Группа разных динозавров, я помню трицератопса, бегут по едва покрытой растительностью равнине настигаемые огнем, и вулкан извергается позади на картине. Мне было интересно могут ли они бежать так быстро как медведица гризли или как олень.
В Зимнем Парке раскачиваются сиденья автоподъемника. Новые деревья почти доросли до них. У нас было как раз топлива чтобы долететь до Эри, только до Эри. Я решил сесть где-нибудь и добавить хотя бы один бидон. На всякий случай. Какой? Просто на всякий случай. Мы покружились чтобы осмотреть чистый пролет скоростной на западной стороне горнолыжного курортного городка. Приземлились, прокатились поближе к первым домам поселка. Встал на колесную стойку, Папаша подал мне. Край городка в семидесяти ярдах от нас, спортзал, газозаправка Синклэйр, безвкусный из темного дерева домишко: Еда Немецкой Кухни и Напитки Хельги. Чудом нетронутый огнем, городок.
Сима встала на дорогу, кисти в карманах джинсов, пристально разглядывала. Все еще в каком-то состоянии шока. Мир за пределами их каньона. Пустой сгоревший мир. Неповрежденные здания самые страшные. Для меня. Потому что они выглядят как обычные, потому что от них отлетает эхо. Это так не знаю почему когда зазвенит колокол все еще длится даже когда ушел сам звук.
Я хочу зайти внутрь, сказала она. Указывая словно туристка на ресторан немецкой кухни.
Туда?
Да.
Чем быстрее загрузимся и взлетим, тем спокойнее для нас. Пусто, да только. Кто знает.
Я хочу зайти.
Я пожал плечами. Папаша мечтательно рассматривал пики Кровавой Возвышенности, ярко-горящую Вечную Зиму, в некоем трансе. Можно привыкнуть ко многому но не к такому виду на всю панораму. Ни с того ни с сего он. Я свистнул ему что мы вернемся через несколько минут взял свою винтовку и мы пошли по вздутому от холодов шоссе. Клочья травы и шалфея, крохотные тополя росли в трещинах покрытия. Небольшие ящерицы разбегались по сторонам. Мы вошли прямиком в солнце висевшее над снегами Водораздела. Все еще есть снег, вот как.
Нравилась немецкая кухня?
Мне показалось мы были на свидании, что в общем чувствовалось странно. После каньона.
Ненавидела, очень.
Хээ.
Она дошла, схватила мою руку. Я никуда не хочу уезжать, Хиг, сказала она. Куда мне?
Много мест, так я подумал но я не сказал. На другую сторону хотя бы. Или поглубже здесь. Много разных мест где никто не найдет.
Я не проронил ни слова. Дверь была распахнута, там не было двери. Может сожгли ее в очаге заодно с мебелью. Окна были забиты. Кто-то готовился к концу всего плохого, готовился защитить свой бизнес, свои накопления жизни. Эти свидетельства надежды так смешны сейчас, скорее похожи на упрямство. Мы зашли внутрь.
Они не сожгли мебель: все столы, тяжелые деревянные стулья, громоздились в полумраке, готовы к сервису и безразличны. В центре был очаг, круглое место для огня, выложенное камнем, необходимый реквизит каждого плоскодума-дизайнера горнолыжного курорта. Наверняка горшочки для фондю на кухне. Ближе ко входу, где прошлись дождь и снег, дерево покрылось пятнами и покоробилось, но подальше в глубине была только сухая пыль и следы и помет мышей. Тяжелый дубовый прилавок бара позади, высокие деревянные стулья, грязное зеркало неразбитое. Отражало свет с выхода словно разлившаяся лужа у ручья в сумерках. Она помедлила, затем прошла дальше и встала перед баром, смотря в большое зеркало. Назад на пару футов, неподвижная, руки по бокам, и я подумал о ребенке на танцевальной репетиции кто позабыл свои следующие шаги. Полностью. Или о девушке с ранчо, девушке с холмов, потрясенная, которая не знала как сделать заказ, как спросить. Она оглядела себя и она разразилась плачем.
Кто был этот потрепанный, плотный, бородатый мужчина который держал ее? Это ты, Хиг? Ты выглядишь как будто весь в заплатах и весь заросший и облезлый как те менявшие шкуру бизоны. У тебя нет зуба. Ты похож на бездомного хоккеиста.
Не знал. Немного нервничал перед последним подъемом. Над Скалами, раньше так называли между собой в авиапарке словно было большим делом. Не для меня, никогда не было. Конечно было высоко, континентальный Водораздел все-таки, почти всегда там лежал снег, самое последнее место потерять двигатель в любых обстоятельствах, долгий путь вниз до первого удобного посадочного, давно умершие сосны. На обеих сторонах, в Зимнем Парке и в Недерленде. Я всегда держался выше чем на двух тысячах футах, летел так высоко чтобы хватило расстояния не приведи, и всегда все было в порядке. Да только. Сейчас это было большим делом. Так как будет? Я нацелился на места пониже в перевале где когда-то внедорожники карабкались по камням и снежным заносам, всматривался в подъем позади хребта, каким он был когда подлетал, следил как вырастал и разворачивался будто один из тех специальных флагов вывешиваемых на Олимпиадах, и наконец увидел позади последних подпорок подножий холмов: старый добрый Эри, посадочная полоса скоро ставшая явно различимая к югу от радиовышки уже не еле видимая, лента покрытия выкатившаяся словно доброжелательный коврик перед домом. Снова нервный в ожидании увидеть Бангли, вот почему. Прошло, по моим предположениям, чуть больше шести недель.
А сейчас мы спустились над подножиями, и я привычно направил Зверушку к Эри. Я направился к земляному откосу который был похож на рекламный щит скоростной дороги, все еще в пятнадцати милях к западу от того места где я начинал снижение прямиком на поле. Видя все это, во мне вспыхнуло воспоминание я был восемнадцатилетним: возвращаясь домой к Маме в ее маленький домик в Хотчкисс. Удивить ее. Как шел по дороге в сумерках. Радость возвращения домой, страх от этого же совсем не ожидал подобного ощущения. Мое сердце барабанило. Чувствовал как оно соревновалось с мерным тактом двигателя, рев и вибрация ослабли когда я завел рычаг на посадку.
Наши восемь миль над прерией. Над последними деревьями, над самыми последними живыми соснами вылезшими на равнину словно заблудившиеся дозорные, над нашим периметром, над нашей границей безопасности, и потом я мог видеть нашу башню, ту построенную вместе. Снайперскую палубу Бангли, веранду откуда он стрелял своими гранатами - и затем все наше место и не всматривался вниз разглядеть кости, тела оставленные непогребенными и растащенные волками и койотами, и всякое такое. Мог бы, если я стал бы вглядываться, белый скулеж реберных дуг или черепа. И я ощутил внутри нарастание - чего? Какого-то чувства к Бангли который в это самое мгновение стал для меня моей семьей. Потому что для него, как для моей матери двадцать два года тому назад, я возвращался домой. Не к моей жене, к моему ребенку, к моей матери, никуда а именно к Бангли с его каменным голосом. Для кого быть упрямым говнюком было делом чести все наше время. И я почувствовал укол страха, угрызения совести. А что если он был зверски зол на меня?
Противоречивые эмоции. А потом меня заполнил один лишь страх. Когда я спрыгнул на шесть тысяч футов и пролетел над отблескивающей речушкой была мелкой, но текла, и пошел прямиком на южный конец посадочной и увидел обугленные зубья домов, увидел фундаменты, увидел половину моего ангара распахнутую настежь словно прошло торнадо и выжгло.
III
Дом Бангли, сотня ярдов к северу, тот с оружейной мастерской в жилой комнате и с фотографиями светловолосой семьи лыжников - он стоял, да только окна были выбиты и там вокруг мансардного окна на втором этаже виднелись следы огня и тоже разбито, и рядом с ним в крыше зияла дыра. О *****. ***** ***** *****.
Папаша сидел напрягшись и весь во внимании на своих вещах, я бросил быстрый взгляд на него, он понимал все было не так как надо, а Сима жала мое бедро и не могла оторваться от окна, от вида всего словно ребенок у акульего аквариума.
Прежде чем я сел я прошел на низкой и пролетел над огородом. Он все еще был там, неповрежденный. Вода все так же текла по направленным с одного конца грядкам, и вода текла лишь по половине грядок.
Да только. Даже с двухсот футов я мог видеть сорняки. Она заполнили те места без воды и карабкались и занимали края отброшенной земли.
Я поддал газу и поднялся и вновь прошелся вокруг повыше. Наклонился влево и прицелился на середину поля и сел подальше и прикатился прямиком к дому Бангли. Топливо, магнето, главный ключ. Все. Выключил. Зверушка еще почти не остановилась а я распахнул цепляющуюся дверь и выпрыгнул наружу и побежал к дому.