- У меня еще четверть часа... - Он взглянул на часы. -Обожаю балет. Полет скрипок... Призрачный цвет сцены... Грациозные феи на пуантах...
- Вы - поэт, - кутаясь в шубку, грубо польстила Анастасия.
- Вы не ошибилсь, - с налетом гордости произнес Панадис, - у меня вышли две небольшие книжки стихов.
Он готов был говорить обо всем, но только не о том, что их свело в сквере Большого.
- А что, - метнул в его сторону рыжеватый шальной взгляд Виктор и мотнул короткоостриженной, без головного убора головой. - Врачи вон ведь как в литературе вымахали: доктор Чехов, доктор Булгаков, доктор Вересаев, доктор Аксенов, теперь - доктор Панадис...
- Ваш брат просто поражает своей литературной эрудицией, - явно обозлившись, бросил Панадис, - Откуда она у него ? Из афганских далей? Из Чечни? У вас там работали литературные кружки ?
У Анастасии вытянулось лицо.
- Виктор, - укоризненно бросила она, - ну когда ты, наконец, угомонишься ? Для чего все это ?...
Панадис плотно сжал губы и повернулся к Анастасии.
- Увы, милочка, при всей своей симпатии к вам ниче - гошеньки не могу сделать...
Со стороны могло показаться, что это относится не столько к Анастасии, сколько к Виктору. Маленькая месть большому нахалу. Он словно забыл о своем обещании израильско му полицейскому.
Анастасия поднесла к глазам платок.
- Ради Б-га простите, что мы вас задерживаем...
- Вы же врач, - обратился к Панадису Чернышев. Это можно было рассматривать как косвенное извинение. - неужели вы не можете что - то хотя бы подсказать?
Панадис кивнул : хорошо, его уломали, он подскажет.
- Почему бы вам не обратиться в Медицинский центр?
Панадис тянул, не договаривал, уводил в сторону. Наконец, сочтя, что коиент спекся, поджал губы. Решился.
- Недавно я познакомился с очень продвинутыми в области хирургии и трансплантации жизненноважных органов специалистами...
Панадис вопросительно взглянул на клиентов, достал из заднего кармана брюк кошелек и, покопавшись, вытащил визитную карточку.
"Доктор Олег Анатольевич Рындин, председатель Медицинского центра "Милосердие-97", Москва".
Виктор скосил взгляд в сторону, смотрел, как, выташив из перчаток длинные, холеные руки, Панадис сжал ими похолодвшие пальцы Анастасии.
- А вы сами обратились бы в этот Центр? - спросил Чернышев.
Панадис мог промолчать, но на этот раз он решил наказать наглеца подчеркнул его плебейские замашки.
- Интересно, где вы воспитывались?!
Старший опер РУОП Виктор Чернышев вырос в писательском кооперативном доме, в нескольких поворотах от метро "Аэропорт". На небольшом пятачке вокруг правления Литфонда в домах высшей категории обитали многие из живых литературных классиков. Здесь можно было запросто встретить увешанных орденами и медалями литературных вельмож.
Впрочем, и его отец был тоже таким. Поэт - песенник. Лауреат. Член парткома, комитетов и комиссий.
Виктор был настоящим писательским сыном. Ходил в детский сад Литфонда, рядом, через двор. Дни рождений его справляли в ресторане Центрального дома литераторов, в Дубовом зале.
С раннего детства учил с репетитором английский. На школьные каникулы зимой всей семьей уезжали в Дома
Творчества - в Малеевку или в Переделкино - ходили на лыжах. С мая все лето сидели в Крыму, в Планерской. Рядом с музеем Максимилиана Волошина. Читали стихи, слушали музыку.
Он рос послушным воспитанным мальчиком. Слушал разговоры взрослых, когда за рюмкой они начинали бесконечные разговоры о литературе, о войне, о начальстве.
От него ничего не скрывали.
Однажды совсем маленьким еще он сказал отцу:
- Не бойся! Я не Павлик Морозов! Я тебя никогда не выдам!
Отец испугался.
С чего началось его отчуждение ? Ах да, - мимолетное видение детства ! Мать в постели с молодым и порочным парнем из Литинститута.
Они внезапно возвратились тогда с отцом с дачи: отец хотел сделать матери сюрприз. Тихо открыл дверь и прокрался внутрь.
- Блядь! Домработница! Пригрел змею на груди! Нашел в провинции невиннную девочку ! Вывел в люди ! Дамой сделал! Не дама ты, шлюха!..
Голос отца полоскался, как простылое белье на ветру...
Мать была степенной русой красавицей. А может, так ему казалось ? Сама русская степь - ласковая и просторная - разгуливала по дому. К ней хотелось прижаться, вдохнуть ее запах.
Впрочем, как Виктор потом убедился, что многие писательские жены были созданы по тому же образу и подобию.
Потом, позже, он нашел для себя объяснение этому: да зачем же нужен творцу повседнвно рядом с тобой кто-то, кто так же рафинирован, талантлив, ярок?!
Кроме того, каждый художник - актер. И ему так нужно перед кем - то красоваться. Кто-то должен ему поклоняться. Смотреть на него восторженными глазами. Млеть. А ведь чем проще зритель, тем легче это достигнуть.
Проблема в том, что и зритель тоже обретает навык. Он ведь и сам все время в театре, среди актеров, и сам ищет своих зрителей. Богема! Потому, наверное, так часты измены в этой среде.
Ночью он слышал как мать продолжала ругаться с отцом.
- Ты - импотент ! - тихим, но истеричным голосом причитала мать.
- Я импотент ? Идиотка ! У меня было столько баб, сколько тебе мужиков за всю твою жизнь не приснится. Да ты что думаешь, - сейчас на меня не вешаются ?
- И песни твои - сплошная импотенция, и стихи...
- Знаешь кто, ты? Ты... Ты... - шипел отец. - С твоим аттестатом тебя в кулинарный техникум не приняли, а я тебя в университет послал...
- Плохо сделал ! - давилась ненавистью мать: иначе бы не знала, какое ты ничтожество вонючее. Сколько жоп ты вылизал, чтобы все свои значки лауреатские достать?! Скольких коллег продал ? На скольких доносы настрочил. Сколько талантов загубил ?
Детство Виктора кончилось в ту ночь. Ему было тогда 12 лет.
Внешне отец и мать относились друг к другу по - прежнему. Называли один другого "зайчиком" и "кисанькой". Умильно целовалсь. Ходили по концертам и выставкам. Но Виктору казалось, что они играют какую - то сюсюкающую и отталки вающую игру. И он презирал их настолько же, насколько любил. Его просто разломало надвое. Виктор и Анти-Виктор. Подросток и старик. Преданный сын и язвительный чужак. Он не разлюбил их - слишком был для этого нормальным и психически устойчивым мальчишкой. Но дом и родители потеряли для него ту подкорковую притягательность, какая только и превращает сожительство в семью.
Виктор стал груб, часто пах табаком. И ни затрещины отца, ни слезы матери не могли ничего изменить. Все, к чему он привык и что еще недавно было для него нормой и средой, потеряло свою ценность и авторитет.
Он начал хуже учиться: не потому, что запустил учебу или перестал что-то понимать - он еще с детства удивлял своими способностями, - а потому, что учиться хорошо ему стало стыдно. Он отталкивался от всего, что еще недавно играло важную роль в его жизни.Крушил идолы, занимался подростковым богоборчеством.
В шестнадцать Виктор увлекся гитарой. Почти сутками просиживал с ней, покуда совершщенно отчаявшаяся в единственном сыне мать не взяла ему учителя.
Потом связался с крутыми. По ночам пропадал. Время проводил в кругу таких же отброшенных центрифугой обстоятельств парней и девчонок, как и сам, и пел песни на стихи, которые сам же сочинил...
Потом, уже став взрослым, он понял, что по чувству и искренности писал их не хуже, а может быть, лучше чем трижды лауреат - отец.
И все-таки было в нем что - то такое, что отличало его и от тех, к кому он пристал. Вот и острижен так, словно вчера освободился, и одет, как они, и манеры крутого, а все равно даже там, в этой среде, он чувствовал себя как прибившийся к чужой стае...
Однажды, когда его прятелей замели, к ним в дом пришел молодой офицер милиции. Виктор был один.
- Поговорим ? - спросил мент и невесело улыбнулся.
Виктор безразлично кивнул.
- Я знаю: ты в налете на склад не участвовал, но ты с ними, поэтому я здесь... Есть в этом доме что - то выпить ? Вино или пиво? Водку пить не буду...
Виктор выпотрошил холодильник, выставил на стол батарею пивных бутылок, колбасу и сыры.
- Я ведь не очень чтобы милиционер... - Улыбнулся гость. - Я психолог... МГУ два года назад закончил...
Виктор молчал.
- В тебе что - то есть, парень. Знаешь, они сами подтверждают: ты среди них - белая ворона. Но вот говорят о тебе хорошо. Как-то уважительно. Это то, что называют иногда "харизмой", задатками лидера. Ты ведь не только на гитаре играл. Еще разговаривал с ними, делился. А они нутром чуяли: ты умнее, опытнее, не исключено - талантливее...
- Они сядут ?
- Сядут, - сокрушенно мотнул головой молодой офицер. - Не могут не сесть: заслужили !
- А я ?
- Что -ты ? Что-ты ? Ты сдашь экзамены на аттестат зре лости и пойдешь в вуз...
Офицер покачал головой, внезапно заговорил о другом:
- Я организовал студенческий кружок: для работы с трудновосптуемыми подростками. Ты смотри сколько их вокруг. Это же динамит, когда - нибудь взорвется. Хочешь примкнуть к саперам ?...
И Виктор примкнул.
Сначала - осторожно: слишком свежи были еще рассказы о ментах, чья цель - надеть на свободного и гордого человека ошейник порядка и рабства...
Впрочем, и его личные контакты с ментами были тоже негативны: сержант, врезавший ему по ребрам, участковый из лимитчиков, звонивший отцу...
Но однажды с ним разобрались совсем другие - "трудновоспитуемые", состоявшие на учете в детской комнате милиции. Те с кем он взялся работать. На голову накинули чью-то куртку. Связали руки. И били. Крепко били...
- Мент ! - слышал он. - Пес...
Ненависть давилась в нем вместе с кровью. Жизнь уходила с дыханием...
Уже потом, на больничной койке, он увидел перед собой расстроенное лицо начальнка отделения:
- Вот ты и стал нашим, парень. Давай-ка поезжай ты в Высшую школу милиции... Окрестили тебя в менты. Ты не думай, не так уж это плохо. Если б не они - я о настоящих говорю, о фанатах, - как тот, который тебя привел, джунгли вокруг были бы. Пещеры каменные, где людоеды правят...