В марте 1955 года в кафедральном соборе Ленинграда я был посвящен в сан диакона, а в мае — священника. В июне того же года окончил духовную академию. Еще будучи на четвертом, последнем, курсе академии, я начал работу над сочинением по патрологии на тему: «Письма св. Василия Великого как источник сведений о его жизни и деятельности» и продолжал ее уже служа на приходе. Совет Ленинградской духовной академии за эту работу присудил мне степень кандидата богословия. Кроме того, я задумал собрать материал и написать книгу в защиту христианства от нападок нехристианских религий, а особенно от атеизма. Но осуществить это мне не пришлось.
Обстоятельства моей службы священником настроили мои мысли на новый лад, а добросовестный, критический подход ко всем явлениям церковной жизни окончательно раскрыл мне глаза. Острые противоречия в жизни духовенства и самих верующих поразили меня с особой силой.
Служебную практику мне довелось проходить в Ленинградском Никольском кафедральном соборе под руководством духовника протоиерея Константина Быстреевского. Было время «петровского поста». Но, несмотря на пост, «отцы святии» Николай Ишунин, Василий Ермаков, Алексей Довбуш, Иван Птицын, Николай Юрченко, Николай Кузьмин и сам Быстреевский распивали в алтаре водку и закусывали колбасой и ветчиной.
— Только «столичную», «московскую» не бери, — говорил отец-духовник Кате-алтарнице, суя ей в руку комок денег.
— А если не будет «столичной»?
— Возьми коньячку.
Из уст соборной братии я узнал, как протодиакон Симеон Сергеев чуть не задушил в алтаре протоиерея Птицына за интриганство; как того же Птицына за коварные проделки схватил за горло диакон Довбуш. Видел собственными глазами, как во время богослужения разъяренный Птицын (за то, что алтарница не положила вовремя углей в кадило!) так хлопнул дверью пономарки, что висевшая над дверью икона богородицы свалилась на пол и разбилась вдребезги. А он даже не оглянулся! Довбуш, под общие шутки и остроты, рассказывал, что когда он служил в ленинградской церкви «Кулича и пасхи», то вместе с диаконом Константином Федоровым, священником Виктором Сашиным и Анатолием Морозом бутылки от выпитой после службы водки закатывали под «святой престол». А когда была нужда в деньгах или пространство под престолом было заполнено, они диаконской свечой выкатывали бутылки из-под престола, сдавали в магазин и взамен брали бутылку, а то и две водки.
По окончании практики я получил назначение в Смоленскую церковь (что на Васильевском острове) Ленинграда. Настоятелем там был протоиерей Павел Тарасов. Когда о моем назначении узнал Быстреевский, он со вздохом сказал:
— Жаль, что ты попадешь под начало Тарасова. Ведь Тарасов может сделать тебя пропойцей, таким как сам. Он ведь пьет, не зная меры. Не раз, бывало, мертвецки пьяного, его погружали в машину и везли из церкви домой, где сгружали, как бревно. Да и в семейном отношении он неустойчив.
— Теперь он не пьет уже, — вмешался в разговор священник Ермаков. — Теперь у него склероз сердечный.
— Ну, одним словом, будь осторожен, — напутствовал Быстреевский, и мы распростились.
Восемь лет богословской учебы остались позади. Впереди — деятельность священника в пределах старинного Смоленского кладбища и в приземистой одноименной церкви, пропахшей ладаном, свечной гарью и лампадным маслом.
Приехал я в Смоленскую церковь за час до вечерни. Завтра — день святого князя Владимира. Служба должна быть торжественная. Настоятеля еще не было. Я отправился в часовню блаженной Ксении, где бывал ежегодно в период весенних экзаменов. Часовня — своего рода филиал Смоленской церкви. В тот день служебную чреду в часовне нес игумен Феодосий. Он из бывших обновленцев. Свое отступление от православия искупил монашеством.
Из часовни мы пошли в храм, где Феодосий представил меня соборной братии смоленской церкви. Вскоре приехал настоятель Павел Тарасов. Он на ходу чмокнулся с каждым, придерживая левой рукой два креста на шее.
— А вы что? — обратился он ко мне тоном, в котором слышалось недовольство.
— Прибыл по назначению в ваше распоряжение, — ответил я заранее приготовленной фразой.
Так 27 июля 1955 года я влился в штат Смоленской церкви, который состоял из 9 священников, 3 диаконов и 3 псаломщиков. Так началась моя пастырская деятельность на приходе.
Чего только я не увидел, чего не услышал за трехлетнее служение священником! Мне довелось быть свидетелем постоянной грызни между служителями бога. Взаимоотношения их образно можно выразить так: друг друга они готовы утопить в ложке воды. Особенно, если дело касается доходов!
Я был свидетелем неоднократных скандалов в алтаре протоиереев Павла Тарасова и Владимира Молчанова, Владимира Демичева и Павла Маслова, видел, как издевался Тарасов над протоиереями Григорием Лысяком и Петром Жарковым, слышал, как они ругали друг друга нецензурными словами.
Позже я разгадал недовольство, с которым принял меня настоятель в первый день. Не имея высшего богословского образования, но будучи беспредельно честолюбивым, Тарасов не терпел тех, кто закончил духовную академию. Особенно это раскрылось, когда к нам был назначен Лысяк, престарелый священник, давно закончивший духовную академию. Лысяк стал бельмом на глазу Тарасова. Последний неутомимо искал случая, чтобы придраться к Лысяку, унизить его и оскорбить. Когда однажды в проповеди Лысяк обличал верующих старух, которые в парикмахерской делают завивки, Тарасов накинулся на Лысяка и стал винить, что тот выступает против косметики, гигиены. Помню, спор закончился тем, что Тарасов в конце концов квалифицировал проповедь Лысяка как контрреволюционную, а проповедника — как контрреволюционера.
— Да будет благословен сей день, в который я избавлен от Молчанова, — довольно заявил Тарасов, когда Молчанова, одного из его главных «врагов», назначили настоятелем Димитриевской церкви.
Любопытно, что Тарасов с Молчановым грызлись до припадков, но объединялись, когда хотели напакостить третьему лицу. Так, они совместно разыскивали в г. Боровичах улики против протоиерея Александра Медведского, который якобы в 20-х годах отрекся от сана, а теперь был настоятелем Никольского кафедрального собора. Совместно они вели интриги и против ненавистного им секретаря епархии протоиерея Сергея Румянцева.
Однажды за литургией, небрежно переливая из одной чаши в другую, протоиерей Павел Маслов пролил «кровь господню» на престол, облил себе руки, епитрахиль. Протодиакон Александр Краснов, служивший с Масловым, что-то сказал со злорадством. Взбесившийся Маслов затопал ногами, назвал протодиакона «мерзавцем» и изо всей силы ударил кулаком о «престол господен». И это после того, как они троекратно лобызались, взывая «Христос посреди нас, и есть и будет!»
Упомянутый протоиерей Маслов — бывший протодиакон. Он любил рассказывать в алтаре похабные анекдоты, вспоминал о кутежах и попойках, имевших место в его молодости. «Если бы собрать всех детей, рожденных от меня повсюду, вполне можно было бы укомплектовать детский садик», — цинично хвастался он. Маслов утверждал, что, идя на богослужение, он выпивал бутылку водки, ничем не закусывая, и очень любил повторять, что «ежели с хорошей закусью да безвозмездно, то батюшке всевышний разрешил пить до бесконечности».
Я наблюдал болезненную жадность попов к деньгам, был свидетелем страшных скандалов за неправильно разделенный рубль, булку или яблоко. Совершая основные моменты службы, воздевая руки перед престолом, Тарасов спрашивал казначея — псаломщика Владимира Павинского о сегодняшнем доходе. Мне довелось быть свидетелем грубого нарушения во имя рубля установленных церковью канонов, когда отпевали самоубийц, служили панихиды по некрещеным, венчали без свидетельства из загса, крестили без свидетельства родителей и без веры восприемников и т. д. Я видел, как Николай Одар-Боярский, Александр Краснов, Борис Романов, Януарий Демин и другие приступали к службе без подготовки, часто в пьяном виде.
А сколько раз приходилось видеть, как в алтаре под видом причащения священнослужители самым настоящим образом упивались вином! Подавляющее большинство их имеет больше оснований считаться поклонниками Бахуса и Амура, нежели служителями христианского бога.
Иосиф Киверович, не успев закончить духовной семинарии, стал священником и служил одно время в Смоленской церкви. В употреблении спиртных напитков он не знал меры. Однажды он куда-то исчез. Жена поспешила заявить в милицию. Через неделю его на шли у любовницы (одной из богомолок!), где он все это время кутил и пьянствовал. Пропив несколько тысяч рублей, Киверович обратился к настоятелю за помощью, предварительно распустив слух, что его-де обокрали. Тарасов из «братской кружки» в виде пособия дал ему 8 тысяч рублей и долго после этого хвастался, что исполнил евангельский завет «просящему у тебя дай…»
Священник Василий Бутыло рассказывал, что однажды благочинный городских церквей Ленинграда протоиерей Николай Ломакин спросил его:
— Ты, отец Василий, готовился к службе?
— А как же? Конечно, — отвечал тот. — Прослушал утреню, прочитал акафист, последование ко причащению, трезвился, постился.
— О святая простота! Разве это подготовка? Этакая подготовка к богослужению устарела. Двести граммов водочки, ветчинки столько же — вот подготовка в наше время. Учись, отче, у меня, а то скоро ноги протянешь!
Протоиерей Константин Быстреевский свидетельствовал, что Ломакин действительно часто служил в кафедральном соборе в нетрезвом состоянии.
Из курса теоретического богословия мне было известно, что существует семь так называемых таинств, а из практического поповства я узнал, что нелегально существует и восьмое «таинство». Это — перепродажа свечей. В воскресные и праздничные дни свечи, поступающие от верующих на подсвечники, не успевают сгорать. Свечница собирает их в ящик, а затем передает за свечной стол, где староста или его помощник меняет мелкие свечи на крупные, причем меняет как ему заблагорассудится. Одна свечница призналась мне на исповеди, что однажды передала на обмен 600 свечей по 5 рублей и 750 свечей по 3 рубля, а получила 10 свечей по 25 рублей и 30 свечей по 10 рублей. Остальные необмененные свечи снова пошли в продажу, а деньги — в карман настоятеля. Перепродавая таким образом одни и те же свечи, настоятели делят с «доверенными людьми» тысячи рублей еженедельно.