К примеру, Иулиания Вяземская не хотела стать любовницей смоленского князя Юрия. В декабре 1406 года во время пиршества княгиня Иулиания, защищая свою честь, говорится в житии, вонзила нож в плечо Юрия и выбежала во двор. Князь Юрий догнал ее, изрубил на части и велел бросить останки ее в реку.
Ясно, что ничего святого и поучительного здесь нет. Больше того, в житии имеется еще и явная ложь: будто в 1814 году в г. Торжке «открылся каменный гроб благоверной княгини Иулиании-мученицы и потекли от него потоки чудесных исцелений». Но откуда же гроб и «потоки исцелений», если тело ее было брошено в реку?
Почему в числе мучеников оказался и некий садовник Христ (28 ноября), якобы обезглавленный турками в 1748 году? В довольно кратком его житии повествуется, что Христ, спекулируя яблоками, поссорился с одним турком. Дело дошло до драки и суда. Находясь в тюрьме, Христ «вынул из пояса сверток денег» и передал их некому Дапану с просьбой «отслужить за него после смерти несколько литургий».
«Если Христ считается мучеником только потому, что ему отсекли голову, то почему же церковь не признает мучениками, вообще всех, кто когда-либо был обезглавлен за время многовековой истории?» — думал я.
Подобные сомнения подавлялись, с одной стороны, авторитетом «непогрешимой» церкви, а с другой — притеснением семинарского начальства. Несколько семинаристов были исключены за «отсутствие церковности», выразившееся в том, что они открыто высказывали свои сомнения. Николай Лозовский как-то на уроке катехизиса заявил:
— Вот мы поем Николаю-чудотворцу: «правило веры и образ кротости…» И какой же он «образ кротости», если известно, что он, будучи в сане архиепископа, в присутствии многочисленных членов первого Вселенского собора дал пощечину пресвитеру Арию, за что был «запрещен в служении», хотя по каноническим правилам его следовало лишить сана?!
Престарелый преподаватель-протоиерей Иаков Брюховецкий отвечал как-то нескладно и очень неубедительно. Но Лозовский продолжал:
— Николай-чудотворец происходил из богатого и знатного рода. Из жития видно, что он и сам был богат и помогал не рабам, а богачам.
— Как богат? Каким богачам? — воскликнул отец Иаков. — Ведь он имение свое раздал нищим и ради нищеты одного бедняка — отца трех дочерей — трижды подбрасывал узелки золота.
— Простите, в житии прямо сказано, — Лозовский вынул из стола книгу и прочитал: «Жил в городе Патрах некий муж, знатный и богатый. Прийдя в крайнюю нищету…» и так далее. — Следовательно, Николай помогал разорившемуся богачу. И если Николай подбросил ему три узелка золота, то, значит, у Николая имелось золото. Следовательно, «чудотворец» был богат.
Отец Иаков был ошеломлен дерзостью семинариста, а Лозовский под общий шум продолжал:
— Почему ж Николай не помог беднякам, восставшим в городе Фригии против гнета богачей, а благословил царских воевод Непотана, Урса и Ерпилиона, направлявшихся на подавление фригийцев? Вот, пожалуйста, написано: «Святитель пригласил воевод в город и радушно угостил их, и воеводы, удостоившись молитв Николая-чудотворца и приняв от него благословение на свой путь, поспешили во Фригию для исполнения царского повеления».
Растерявшийся преподаватель с возмущением спросил:
— А может быть, молодой человек, вы и вовсе станете отрицать существование святителя Николая? Может быть, от великого ума вы и до этого докатились?
— Я искренне верю в бога, — ответил Лозовский, — и критически отношусь к разным наслоениям, к земной стряпне. И если вы, отец Иаков, хотите, — есть все основания утверждать, что Николай — не историческая личность. Вот послушайте, я рассуждаю так: раз Николай был архиепископом, значит, он должен был быть грамотным. Но церковь не имеет не только его «творений», но даже ни одного его послания, ни одной его проповеди. Кроме того, наш церковный историк В. В. Болотов прямо заявляет, что Николай не присутствовал на первом Вселенном соборе, его имени даже в списке нет!
В тот же день в срочном порядке заседал педсовет семинарии. Последствия «неслыханной дерзости» не заставили себя ждать: Лозовского исключили. Одни семинаристы явно одобряли «очищение» класса от крамолы, другие считали, что таких следует перевоспитывать, а не исключать, третьи просто молчали.
Чаще всего сомнения и недоумения семинаристы высказывали товарищам, жившим в одной келье. Мы обсуждали между собой, например, такие вопросы: как размножался бы род человеческий, если бы Адам и Ева не согрешили в раю? Зачем Алексей — «человек божий» с первой ночи после женитьбы бросил жену и ушел странствовать? Ведь он мог уйти, не женясь предварительно. Почему Николай-чудотворец изображен на иконе подстриженным? Почему праздник вешнего Николы и Покрова празднуют только в русской церкви? Почему, как правило, тот или иной праведник начинает творить чудеса только после смерти? Почему Христу — богу-сыну — установлено несколько праздников, богу — духу святому — только один, а богу-отцу — ни одного? Зачем нужны панихиды и молитвы за упокой, если церковь учит, что «после смерти нет покаяния»? Как пустынники, отшельники, столпники, затворники, молчальники могли любить ближних своих, если они и людей-то не видели, зачастую всю жизнь жили в безлюдной пустыне? Скорее они ненавидели людей, считая, что люди несут с собой бесовские искушения. Весь смысл жизни угодников — борьба со своей плотью в целях личного спасения. Но эти и другие вопросы, как правило, не получали правильного разрешения.
Как-то на уроке Нового завета я осмелился и сказал:
— Мы считаем свою христианскую веру монотеистической. Однако на деле она дуалистическая: бог — источник добра, а дьявол — источник зла; бога мы именуем царем Вселенной, а дьявола — князем тьмы; что может сделать бог, то может сделать и дьявол; у бога ангелы и святые, у дьявола бесы; бог записывает в книгу жизни все поступки и мысли и дьявол тоже…
Преподаватель иеромонах Антоний Мельников молча слушал, потупив взор, а затем стал объяснять так, как написано в «Догматическом богословии» митрополита Макария. После уроков меня вызвали в учительскую, и я был вынужден выслушать нравоучения десятка преподавателей.
— Дарманский! Доселе вы были у нас на хорошем счету. Если не хотите пойти за Лозовским, Грабовским и другими хулителями веры, то подобные вопросы задавайте преподавателю наедине, чтобы они не послужили соблазном для семинаристов маловерных.
Вторично опасное столкновение произошло позже. На уроке нравственного богословия, когда разбирали греховность излишней любви человека к животным, я привел следующий пример из жизни. В 1947 году с семинаристами Иваном Люберанским и Всеволодом Страшевским мы в течение недели после уроков пилили дрова на даче епископа Сергия Ларина. Время было тяжелое, часто приходилось недоедать. У епископа было два больших пса Валет и Прима. Он кормил их молоком и мясом, нам же ни разу не дал даже по куску хлеба.
— Вот наяву отсутствие любви к ближним и излишняя любовь к животным, — заключил я.
— Это дерзость с вашей стороны! — закричал преподаватель. — Как вы смеете? Он владыка наш, а вы такое плетете о нем. Ладно, мы с вами поговорим об этом где следует.
Изо дня в день ожидал я грозы, но она миновала.
Такое отношение богомудрых отцов-педагогов к свободе слова обязывало быть осторожным в выражениях, понуждало соглашаться с преподавателями, что, мол, нельзя сразу уразуметь «необъятную религиозную истину», заставляло просто-напросто подавлять в себе сомнения. Признаться, я боялся этих сомнений, и, казалось, чем больше я отгоняю их молитвой, тем сильнее они меня обуревают.
Продолжая усердно изучать богословские предметы, я искренне и тщательно исполнял церковные обряды, молился и постился. Жизнь моя проходила преимущественно в стенах семинарии. Строгий режим закрытого заведения, обязательное исполнение обычаев и обрядов, соблюдение постов, частые молитвословия и богослужения, систематическое внушение, что «все от бога», постоянные разговоры и беседы на религиозные темы, сплошное заучивание библейских текстов постепенно делали свое дело.
Мы, семинаристы, чувствовали на себе насмешливые и любопытные взгляды прохожих, слышали в наш адрес различные прибаутки любителей сострить. Особенно приходилось чувствовать, что на нас смотрят, как на чудаков, когда мы бывали в военкомате, в поликлинике или организованно встречали на вокзале какого-нибудь архиерея, приезжавшего в Одессу.
Невольно приходилось задуматься над тем, что в массе народа мы, семинаристы, посвятившие себя, свою жизнь служению богу, представляем единицы. Мы тогда еще не понимали и не чувствовали оторванности от людей, от общества, а верили, что нас сам бог избрал себе на служение. Нельзя было не заметить, что все люди живут иной жизнью, что, если кто из них и религиозен, он не выпячивает это, верит скромно, незаметно. Нельзя было не видеть и трудящуюся молодежь, жизнь которой была совсем не похожа на нашу. Как раз в то время по соседству с семинарией днем и ночью строители возводили здание нового городского вокзала. Мы же дни и ночи проводили над библией, житиями святых, совершали бесплодные молитвы и бесполезные поклоны. Ослепленный верой и придавленный религиозной мистикой, я старался исполнять евангельский завет: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви отчей, ибо все, что в мире — похоть плоти, похоть очей и гордость житейская» (I Послание Иоанна, глава II, стихи 15—16) и др. Это изречение должен был знать каждый семинарист. И тем не менее все семинаристы и преподаватели-богословы на каждом шагу нарушали этот завет, ибо всецело зависели от того мира, который были обязаны ненавидеть. Этот мир кормил их и поил, одевал и грел, защищал и предоставлял в их пользование удобства и блага. Невольно приходилось замечать прямое противоречие теории и практики христианства.
Наблюдая за поведением и образом жизни преподавателей семинарии, нельзя было не заметить равнодушия к своему делу, хладнокровия в нарушении религиозных предписаний. Например, семинаристам запрещалось курить под страхом увольнения, а сами преподаватели (как светские, так и духовные), почти все курили. Как соберутся, бывало, в актовом зале на совет, столько накурят, что даже лампадки гаснут и икон не видно из-за табачного дыма.