Аришка родилась черненькой, синеглазой и такой маленькой, что в лотке с новорожденными медсестра укладывала ее не вдоль, а поперек – в головах других детей. Толя забирал Олю из роддома с охапкой надерганных в саду георгинов, и она заляпала самосшитое белое платье землистыми стеблями.
Сначала Толя мыкался без работы и кое-как помогал с девочкой – не столько от желания, сколько от беспомощности перед миром, в котором впервые в жизни никто ничего ему не подсказывал. Потом вышел пилить бревна на пилораме, и Оля осталась с Аришкой одна: вся в готовке, уборке, стирке и мойке – отрезанная от людей. Толя приходил поздно и не всегда трезвый. Сначала его выдавал только запах, потом треснула походка (вместо солдатской выправки – неуклюжее хватание за стены), сломалась речь. Через год все это стало до того привычным, что Оля уже не верила, что когда-то было иначе. В минуты просветления он обещал ей исправиться и писал на обоях клятвы цветными Аришкиными карандашами. Синяки сходили, надписи оставались.
Автобус уже кашлял мотором, когда на подножку запрыгнула Саша. «Любишь, любишь, любишь, любишь. Любишь, любишь, любишь или нет», – доносилось из наушников. Когда она протянула водителю сложенную вдвое бумажку, он непроизвольно коснулся гладких костяшек мозолистыми пальцами, и она оторопело одернула руку. Автобус качнулся и тронулся. Опустившись на свободное сиденье, Саша достала телефон из обмякшего рюкзака и застучала по кнопкам.
На вид Саше было около пятнадцати. Оля много раз встречала ее в продуктовом магазине, где та работала, и иногда они разговаривали. От Саши Оля узнала, что магазин принадлежит Сашиной маме и вместо школы девочка стоит за прилавком. За это мама дарит ей подарки: белые кроссовки на высокой подошве, золотую подвеску с похожей на знак доллара буквой S, дорогущий телефон. Как-то Саша призналась, что ненавидит магазин и лучше бы целыми днями писала контрольные, но ее мама говорит, что больше никому не доверяет, и вообще учатся же, чтобы потом работать, а у нее работа уже есть.
В конце лета приехала Кристина. Дом ее бабушки был соседним с домом мамы Оли, и в окно Оля видела, как, изнывая от безделья, Кристина сутками гоняет по окрестностям, распугивая гусей и кур лязгающим велосипедным звонком. Иногда она каталась вместе с Сашей. Велосипед выбивал камешки из-под колес, девочки летели с горы. Вцепившись в седло и расставив ноги, Саша улыбалась ветру, который хлестал ее по голым ляжкам: юбка взвивалась, как собачонка на привязи… Вдруг Оля стала представлять эту дружбу, как будто смотрела кино.
«В середине лета дни стояли сумасшедше душные, – сочиняла Оля. – Кирпичные двухэтажки покачивались на солнце. Как фонари из бумаги. Можно так сказать? Кристина ввалилась в магазин и рухнула головой на прилавок. Без всякого „привет“ она подняла на Сашу глаза и спросила: „Хочешь, кое-что покажу?“ Саша дернула плечом, цапнула из коробки на прилавке жевачку, сдернула с нее обертку и бросила в рот. Когда они вышли на расплавленную улицу, она закрыла магазин и плюхнулась на багажник. Дорога миновала огороды и уперлась в лес. Кристина затормозила перед развалившимися воротами. Бросив хныкнувший велосипед, она торжественно сказала: „Вот“. Это были запущенные очистные. Нагромождение кирпичных зданий с деревцами на крышах. Насмерть заколоченные двери, подбитые мхом, как строительной пеной. Огромные резервуары с водой, соединенные между собой сложной системой каналов и мостиков. И целое поле незабудок. Девочки подошли к бетонному колодцу – облака, опрокинутые в воду, кадрировались ровным кругом. В небе барахталась лягушка. Не отводя глаза от ее мучений, Саша задумчиво пробормотала: „А есть созвездие Лягушки?“ – „Есть Гончих Псов, – засмеялась Кристина, – ав-в-в!“ Вечером они поехали на речку, прыгали с тарзанки и купались, не снимая одежды: футболки со штанами липли к телу, как вторая кожа. Сашин кассетник гонял одну и ту же песню. Слова застряли и вертелись в голове: „Любишь, любишь, любишь, любишь. Любишь, любишь, любишь или нет. Секрет“. В Москве Кристина ходила в лицей при университете и собиралась поступать на иняз. Саша, как рыбачка, выуживала из потока ее слов чужестранные, повторяла одними губами: anyway, whatever. Кристина уехала за две недели до сентября, оставив Саше карманный календарик с картой московского метро на обороте. Станцию „Ленинский проспект“ она с нажимом обвела ручкой».
Прежде чем остановиться, автобус сделал короткий рывок, и Оля впечаталась лбом в стекло. Очнувшись от сна, она не сразу вспомнила, где находится: в округлых силуэтах кресел ей мерещились соборные своды. Тело занемело от долгой неподвижности. Чтобы размяться, Оля покрутила головой, пошевелила плечами, потерла пальцами пульсирующие виски. В салоне зажгли свет, и разбуженные женщины начали переговариваться, шелестеть одеждой и сумками. Высыпав на улицу, они затянулись сигаретами – красные точки в черноте ночи. После нескольких затяжек заторопились помочиться, присев за бетонной стеной продмага.
– Дочка! – Оля легонько коснулась Аришкиного плеча. – В туалет не хочешь? Пока остановка.
Заспанная Аришка посмотрела на мать.
– Обувайся. – Пока дочь неловко натягивала кеды, Оля расправила смятый в клубок голубой джемпер. – И кофту тоже надень.
На улице прохладно и черно. Арина задрала голову и посмотрела в небо. Она хотела отыскать Малую Медведицу. Сначала нужно найти яркий ковш Большой Медведицы, потом мысленно провести линию через две крайние точки и дальше, пока она не упрется в Полярную звезду – такую же яркую, как звезды Большой Медведицы. Это хвост Малой Медведицы. Обнаружив ее, Арина достроила рисунок. Она радовалась так же, когда впервые смогла составить из букв целое слово. Жаль, что отец ее не видит.
– Давай воды купим, – предложила Оля.
Арина кивнула.
Над дверью продмага зазвенели колокольчики. Женщине за прилавком было лет сорок, а может, на четверть меньше: холодильник с газировкой подсвечивал ее лицо холодным белым светом, рисовал на нем глубокие морщины. Перед Олей стояла Саша. Она попросила каких-нибудь сигарет, опустила бумажки в пластиковое блюдце. Ночью в магазине матери Саша выдавала товар через окошко. Обычно в это время приходили пьяницы, которых ломало без спиртного, или их жены, вынужденные покупать мужьям водку, чтобы те пили, по крайней мере, под присмотром. Той ночью пришла Оля: больная Ариша так просила шоколадных конфет с помадно-сливочной начинкой, что она не выдержала. Мужчина, которого она никогда раньше не видела, два раза ударил по стеклу, а когда Саша открыла, гаркнул ей из парной черноты окна: «Чекушку дай!» Она смахнула мятую сторублевку и потянулась за бутылочкой, такой маленькой, что была бы впору кукле. Он торопил: «Ну че там?» Саша протянула стекляшку, но не успела отдернуть руку. С той стороны ее схватило нечто горяче-липкое. Зажав тонкую девичью ладонь в своей, большой и рыхлой, он припал к ней мокрыми мясистыми губами. Когда Саша протягивала Оле коробку конфет, ее рука дрожала.
– Пошли-пошли, – выйдя из магазина, Оля завела Аришку в бетонный закуток. – Я подожду.
Олю знобило, ей хотелось курить. Иногда она втихаря доставала сигарету из пачки мужа и делала затяжку или две. Это помогало ей убедиться, что она все еще существует. Потом она долго вытравливала из себя сигаретный запах, потому что не хотела пахнуть так же, как он, – серным дымом «Союза Аполлона».
Олеся блевала, опершись о бетонную стену. За стеной текло.
– Укачало? – спросила Оля.
Олеся жила через два дома и стояла на рынке с мужем Костиком, они продавали обои и другие отделочные материалы.
– Если бы! – Олеся сплюнула. Пена шлепнулась в треугольник растопыренной ветки под ногами.
Сразу за магазином начиналась непроглядная темень леса, но оттуда не доносилось никаких звуков: ни птиц, ни даже легкого ворошения листвы. А может, они тонули в гуле проносящихся по дороге траков. У Олеси была сестра, на пять лет старше. В последних классах она зачастила в походы, а после школы поступила на геолога и стала ездить в экспедиции, сначала на Алтай и в Туву, потом в Гватемалу и Центральную Америку. Дом стал для нее транзитной остановкой, промежуточным пунктом нескончаемого путешествия. Оля пыталась представить, как это – вдруг остаться одной, если вас всегда было двое. В голове она нарисовала картинку, как во время редких встреч Олеся клянчит: «А расскажи опять про песни под гитару до самого утра и рассвет над Катунью». – «Какие гитары, – хохочет ее сестра, – там только лопаты, и за день так устаешь, что вырубаешься, как только стемнеет».
После школы Олеся, с детства копировавшая сестру во всем, вдруг пошла в местный техникум на бухучет. Поменянная на горстку земли и камешки, она стала жить как бы в отместку сестре. На учебе Олеся познакомилась с Костиком. Вместе со старшим братом он держал точку на рынке. Он восхищался точностью цифр и строгостью табличных ячеек и не доверял тому, что непостоянно. Проведя с Олесей вечер, он официально предложил ей стать его девушкой, а спустя три месяца регулярных свиданий они решили пожениться. Сестра Олеси приехала на свадьбу неузнаваемая. Высоченная, худая и вертлявая, как сиамская кошка. Ее мускулистые руки были покрыты загаром и ссадинами, с коленей сходили фиолетовые и зеленые пятна синяков. Голубые глаза щурились под бахромой стриженой белой челки, лицо усыпали веснушки. Поставь их рядом с Олесей – маленькой, фигуристой, с черным хвостом до пояса, – и никто не догадается, что сестры. Родителям свезло, получилось по-честному: первая вышла в отца, вторая – копия матери. Сестра привезла Олесе тонкий поясок из мягкой кожи, с кисточками цветных перьев на краях, и та подвязала им свадебное платье. Занеся руку над загсовой книгой, она впервые задумалась, что, лишаясь фамилии, лишается и сестры – по крайней мере, на бумаге, – и, оставляя размашистый росчерк, едва не порвала страницу. Весь вечер, пока другие танцевали, ели и пили, отмечая ее замужество, Олеся задумчиво теребила разноцветные перышки теперь уже мертвой птички.